Большой Кавказ в 2008 году: противоречивые итоги

ПРАГА, 12 января, Caucasus Times — (Автор- Сергей Маркедонов, зав. отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

Большой Кавказ повысил свою геополитическую капитализацию. Именно это является главным итогом прошедшего 2008 года. Данный тезис вовсе не является красивой метафорой. В 2008 года Кавказский регион оказался в фокусе глобальной политики. Именно на Южном Кавказе впервые после распада Советского Союза в декабре 1991 года были нарушены принципы так называемого «беловежского национализма» (когда границы между республиками бывшего СССР определялись и признавались в качестве межгосударственных рубежей). Таким образом, именно здесь был создан первый прецедент пересмотра границ между республиками некогда единого Союзного государства. На Кавказе появились первые в Евразии частично признанные государства (чью независимость отрицает ООН, но признает РФ, постоянный член Совета безопасности). В ходе «пятидневной войны» в Южной Осетии Москва впервые после 1991 года сделала заявку на роль государства- «ревизиониста». До 2008 года внешняя политика России была политикой страны, для которой высшей ценностью является поддержание существующего статус-кво. Это привело к принципиальному изменению отношений Кремля с Западом (США и Европейским Союзом). Однако на этот раз в отличие от публичных выступлений Бориса Ельцина в Стамбуле в 1999 году и Владимира Путина в Мюнхене в 2007 году дело не ограничилось одной лишь риторикой.

Таким образом, именно на Южном Кавказе начал формироваться новый статус-кво не только в отдельно взятом регионе, но и на всем постсоветском пространстве. Отсюда и то внимание, которое он привлекает. Станет ли «пятидневная война» началом новой масштабной конфронтации между Россией и Западом? Спровоцирует ли она новые межэтнические конфликты внутри Грузии, в соседних с ней странах, между государствами Кавказского региона? Будет ли признание независимости Абхазии и Южной Осетии со стороны Кремля прецедентом для этнополитического самоопределения на российском Северном Кавказе? Поможет ли этому развивающийся мировой финансово-экономический кризис? Окажет ли российско-грузинский конфликт сколько-нибудь серьезное влияние на другие региональные конфликты (например, армяно-азербайджанский конфликт из-за Нагорного Карабаха)? Насколько Москва позволит признанным ей республикам строить свою государственность и каково вообще будет влияние России на внутриполитическую ситуацию в Абхазии и в Южной Осетии? Вот далеко неполный перечень основных вопросов, поднятых событиями прошедшего 2008 года.
Формирование нового статус-кво

2008 год стал без преувеличения годом прощания со старыми реалиями. Были окончательно «разморожены» два этнополитических конфликта на Южном Кавказе. Два соглашения, регулирующие режим прекращения огня и переговорный процесс, приказали долго жить. Как следствие прекратила свою работу, начиная с января 2009 года, миссия ОБСЕ в Грузии. Ее мандат, сформированный в первой половине 1990-х гг. уже не адекватен новым реалиям (нет Смешанной контрольной комиссии, нет Сочинских соглашений 1992 года, Московских соглашений 1994 года). В подвешенном состоянии оказывается и Миссия ООН в Грузии (таков ее официальный статус), главным предметом которой является поиск мира в Абхазии. Установить некие правила игры после «горячего августа» призван Женевский переговорный формат (который официально охватывает не Грузию и ее бывшие автономии, а вопросы стабильности на Кавказе). Однако результаты такого поиска новых правил пока равны нулю. Помимо признания независимости Абхазии и Южной Осетии Россией Грузия потеряла целый ряд территорий, которые ранее находились под ее контролем. При этом Ахалгорский район находится в непосредственной близости от столицы этого государства Тбилиси. В условиях финансового кризиса новые беженцы и перемещенные лица усложняют и без того непростую социальную ситуацию в Грузии. В 2008 году были прекращены две российские миротворческие операции в Абхазии и в Южной Осетии. Признав независимость двух бывших грузинских автономий, Москва в одностороннем порядке изменила свой статус и свою роль в конфликтах. Из посредника и миротворца Россия превратилась в политического покровителя двух частично признанных республик, гаранта их безопасности и суверенитета. Запад (пока, по крайней мере) не готов к тому, чтобы организовать альтернативную миротворческую операцию. Не готов по разным причинам. Но как факт- участие ограниченного количества наблюдателей от ЕС и сворачивание миссии ОБСЕ.

И это – также важный итог ушедшего года. К полномасштабной конфронтации с Россией ни ЕС, ни США оказались не готовы. Среди прочего, это выразилось в мягком отказе Грузии в предоставлении ПДЧ (Плана действий по членству в НАТО). В качестве утешительно приза Тбилиси получил Хартию о стратегическом партнерстве с США. Она была разработана в конце года, но подписана 9 января 2009 года. Станет ли она адекватной компенсацией за НАТО? Риторический вопрос. Президент Грузии Михаил Саакашвили уже поспешил назвать этот документ «выходом из Георгиевского трактата». Не будем полемизировать с президентом Грузии. Красивость его метафоры далека от политико-правовых реалий, как его страна от НАТО (нынешняя РФ и СССР — не правопреемник Российской империи, а потому не могут рассматриваться, как гаранты трактата 1783 года). В реальности же Хартия, подписанная с такой помпой в Вашингтоне, является набором политико-пропагандистских пожеланий, многие из которых вызывают улыбку у любого, знакомого с кавказской геополитикой. Впрочем, не будем голословными. Вот пункт, изложенные в разделе первом Хартии «Принципы партнерства». Пункт первый раздела говорит о том, что «поддержка суверенитета, независимости, территориальной целостности и нерушимости границ друг друга конституируют основу для наших двусторонних отношений». Вот это, действительно, открытие! Оказывается у США проблемы с признанием границ или территориальной целостности! Кто это кроме откровенных маргиналов и профессиональных «врагов Америки» всерьез ставит под сомнение государственную принадлежность Аляски, Техаса или Гавайских островов? Третий пункт раздела также вызывает ассоциации с блаженной памяти периодом «застоя». «Сотрудничество между демократиями по вопросам обороны и безопасности необходимый элемент для того, чтобы эффективно отвечать на угрозы миру и стабильности». Похоже на сотрудничество государств «мировой социалистической системы». Как будто США не имели (и не имеют) опыта военно-политического сотрудничества с недемократическими государствами (от Саудовской Аравии до Пакистана), там, где этого требуют национальные интересы!? Как бы то ни было, Запад вместо НАТО дал Грузии полный набор идеологических штампов. Все, как в советские времена. Строили коммунизм, а получилась Олимпиада.

Демократия vs. стабильность

2008 год на Южном Кавказе был насыщен выборными кампаниями. В течение года здесь выбирали трех президентов (произошла одна смена высшей власти в Армении) и один парламент (в мае выбирали депутатов высшего представительного органа Грузии).

Выборный год на Южном Кавказе подтвердил старую тенденцию: все государства региона застряли между полюсами авторитаризма и демократии. Более того, это «промежуточное состояние» не будет преодолено в краткосрочной перспективе, как это случилось на Пиринейском полуострове или в Греции в 1970-1980-е гг. С одной стороны, есть выборы, и даже политическая конкуренция. Особенно содержательно соревновательный процесс был продемонстрирован в Армении (где к власти пытался вернуться первый президент страны Левон Тер-Петросян) и в Грузии (где Леван Гачечиладзе оказался неожиданно опасным соперником Михаила Саакашвили). С другой стороны нет такого важного элемента демократического процесса, как диалог. Точнее сказать, он полностью отсутствует. Власть и оппозиция рассматривают друг друга, как врагов, а не как оппонентов.

Четыре избирательных кампании в странах Южного Кавказа показали, что сама процедура народного волеизъявления не означает наступления демократии в стране. Во всех случаях помимо институтов большую роль играли неформальные механизмы. В Армении — это передача власти от Роберта Кочаряна Сержу Саркисяну. В Азербайджане — поддержание «семейного правления Алиевых». В Грузии — зачистка политического пространства внутри «ближнего круга» президента. Важно отметить и еще одну важную черту внутриполитических процессов на Южном Кавказе. Наряду с авторитарной властью, готовой к нарушению демократических процедур и применению силы (грузинская власть показала это 7 ноября 2007 года, что оказало серьезное воздействие на оппозицию и в 2008 году, а армянская власть показала «готовность стоять до конца» в марте нынешнего года), в Армении и Грузии действовала авторитарная оппозиция. Для этой оппозиции (особенно в Армении) результаты волеизъявления гораздо менее важны, чем их интерпретация стихией на улицах. Азербайджан — особый случай. В течение всего 2008 года светская оппозиция здесь сдавала шаг за шагом, начиная от не вполне удачной тактики бойкота выборов (такие действия могут быть эффективными только при внешней поддержке), и заканчивая отсутствием внятной реакции на конституционные новеллы по снятию формальных ограничений для занятия президентского поста одним человеком.

Однако все три страны Южного Кавказа объединяет одно. Везде оппозиция не вышла за пределы риторики начала 1990-х гг., не смогла найти ничего принципиально нового по сравнению с национал-демократическим и антиимперским пафосом. Вместе с тем следует отметить, что, несмотря на жесткие внутриполитические баталии, и власть и оппозиция в странах Южного Кавказа неизменно демонстрируют единство во взглядах на внешнюю политику. Здесь пока не выявлено своих Джинджичей или Тадичей, не говоря уже о Йованновичах (сербские либералы, выступающие за предоставление независимости Косово). А потому оппозиция в Грузии не менее жестко, чем президент Саакашвили, отстаивает идеи «единства государства». Азербайджанские оппозиционеры выступают за силовое «возвращение» Карабаха нередко более радикально, чем Ильхам Алиев и представители его команды. В Армении же власть и оппозиция ведут патриотическую конкуренцию за Нагорный Карабах. Это особенно ярко было продемонстрировано в ходе президентских выборов 2008 года, когда противоборствующие стороны обвиняли друг друга в предательстве интересов армян Карабаха.
И самое главное, демократические намерения, поступающие из стран Южного Кавказа, не получают внешней поддержки. Для Запада эта территория уже давно интересна либо по «углеводородным», либо по стратегическим соображениям, а для России она рассматривается, как «геополитическая собственность» со времен империи Романовых и Советского Союза. А потому ключевые игроки предпочитают любой турбулентной демократии стабильный и предсказуемый авторитаризм. То, что авторитаризм может провоцировать нестабильность не меньше, мало кто принимает в расчет.

Российский Кавказ: два мира — две политики

В 2008 году, как впрочем, и ранее в информационном пространстве Северный Кавказ существовал в двух измерениях. Первое – это стабильный Кавказ, идущий по пути мира и избавляющийся от наследия «мрачного ельцинского десятилетия». Второе- это регион, с каждым днем погружающийся в пучину дестабилизации. Сообщения о террористических и диверсионных атаках из Дагестана, Ингушетии, поступали в течение всего 2008 года с завидной регулярностью. Не обошли стороной эти явления и Северную Осетию, которую традиционно считают «форпостом российского влияния» в регионе. Хотя на сегодняшний день очень сложно делать определенные прогнозы на будущее в регионах западной части российского Кавказа, но также можно констатировать некоторое оживление этнополитических проблем в Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии (Чрезвычайный съезд черкесского народа, вопрос о «межселенных землях). Прошедший год на Кавказе запомнился также громкими убийствами. Редактор оппозиционного сайта «Ингушетия.ру» Магомед Евлоев, мэр Владикавказа Виталий Караев и экс-мэр и экс-вице-премьер правительства Северной Осетии Казбек Пагиев (последний был убит накануне нового 2009 года в день 31 декабря), председатель ГТРК «Дагестан» Гаджи Абашилов, экс-депутат Государственной думы и экс-бригадный генерал сепаратисткой Ичкерии Руслан Ямадаев. И этот мартиролог включает в себя лишь наиболее известные, если угодно, «знаковые фигуры».

Согласно философии российской власти, Северный Кавказ уже прошел некий пик дестабилизации. И он пришелся, естественно, на 1990-е гг. За последние годы позитивные тенденции, по мнению Владимира Путина (а после его ухода с президентского поста просто «по умолчанию»), перекрывают весь негатив. В прошлых и нынешних террористических вылазках, проявлениях сепаратизма и этнического национализма виноват внешние силы (Запад, прежде всего, но также и иные «центры влияния», которые Кремль предпочитает не называть, ограничиваясь полунамеками). Террористы — это то же самое, что обычные бандиты (вообще политическая мотивация противников российской власти не берется в расчет, игнорируется, преподается в карикатурном свете). Весь информационный негатив нынешнего дня — это провокации извне, а также «агония» экстремистов. Главное же для Москвы по-прежнему — геополитическое значение Кавказа, а текущее управление вполне можно доверить «местным кадрам», обеспечивающим необходимый уровень лояльности.

2 марта 2008 года в России прошли очередные президентские выборы, на которых официальный преемник Владимира Путина Дмитрий Медведев одержал уверенную победу, набрав 70, 28 % голосов. И снова северокавказские республики были среди самых активных регионов, обеспечивавших самый высокий уровень поддержки федеральной власти. Во второй половине года победная риторика Кремля перестала быть столь назойливой. Более того, Кремль продемонстрировал некоторые элементы нового стиля в своей северокавказской политике. В августе и в октябре 2008 года своих постов лишились образцово лояльные президенты КЧР и Ингушетии Мустафа Батдыев и Мурат Зязиков соответственно. При этом оба руководителя несли за своей спиной шлейф скандалов и, мягко говоря, не имели широкой поддержки и популярности в народе. Ранее Кремль никогда не снимал региональных руководителей под давлением общественности. Формально и в 2008 году Медведев не низвергал Батдыева и Зязикова. Оба президента ушли со своих постов «с сохранением лица». Однако нельзя не увидеть влияние «общественного фактора» в двух новых назначениях. Особенно в случае с Ингушетией. Конечно, переоценивать кадровые инновации второй половины 2008 года не следует. Велик соблазн увидеть в этом некие «демократические тенденции», связанные с новым президентом. Думается, что в реальности у власти просто сработали инстинкты, что уже следует рассматривать, как позитивный шаг. Раньше и с инстинктами было хуже.

2008 год стал периодом дальнейшего усиления политического влияния президента Чечни Рамзана Кадырова. В течение всего года он вел успешное наступление на «Восток», батальон, бывший до его расформирования (ноябрь прошлого года) неким раздражителем для республиканской элиты. Во-первых, это была федеральная структура, а во-вторых, у отцов-командиров «Востока» братьев Ямадаевых были свои амбиции, которые далеко не во всем совпадали с взглядами лидера Чечни. Не вдаваясь в описания всех подробностей «восточной борьбы», сделаем вывод. К концу года внутри Чечни у ее президента не осталось серьезных оппонентов и каких-то иных (не считая боевиков) альтернативных центров силы. И московские влиятельные чеченцы, и даже экс-ичкерийцы за рубежом (среди которых и сам Ахмед Закаев) откровенно симпатизируют новому «национальному лидеру». Умело эксплуатируя недовольство Москвой, играя на национальных чувствах, Кадыров успешно решает свои собственные задачи- концентрации власти в одних руках.

2008 год в Дагестане и в Ингушетии был наполнен событиями. Пересказывать их в рамках одной статьи не имеет смысла. Важны основные тенденции. В самой маленькой республики российского Кавказа в отличие от Чечни власть не имела ресурсов популярности. До конца октября 2008 года светская оппозиция вела борьбу сперва, просто против действовавшего президента Зязикова, потом за «возвращение Аушева» (однако после трагической смерти Магомеда Евлоева кандидатура бывшего главы республики несколько утратила привлекательность). Аушевская акция» поставила перед Москвой серьезную дилемму: как управлять регионом, не поддаваясь партикуляризму и вместе с тем имея на месте власть, располагающую хотя бы минимальным уровнем поддержки населения. Однако назначение на пост главы республики Юнус-бека Евкурова несколько разрядило ситуацию, заставило лоялистскую оппозицию (готовую действовать в рамках российского права) свернуть свою деятельность. В то же самое время говорить о кардинальном переломе ситуации нельзя. Радикальная исламистская оппозиция (для которой нет принципиальной разницы между Аушевым, Зязиковым и Евкуровым) продолжает свою борьбу. Для нее кадровые изменения и привлечение во власть представителей светской оппозиции не являются чем-то значимым. Противодействие же расширению симпатизирующих радикалам невозможно без системных изменений в кавказской политике РФ в целом.
В Дагестане 2008 года по-прежнему сохранились все существовавшие ранее типы и виды конфликтов. Первая- это противоборство «традиционного» ислама (суфийского, тарикатистского) и салафитов (или ваххабитов, как их называют иногда). Вторая линия раскола — этническая, хотя сегодня эта проблема слабее выражена, чем в начале 1990-х. И третья группа конфликтов — это дагестанцы, которые за пределами республики живут, но обладают определенными финансовыми ресурсами и политическими амбициями, и местная элита. В ряде изданий (особенно в Интернете) можно было встретить такие словосочетания, как «гражданская война» в Дагестане. На наш взгляд, гражданская война предполагает противостояние четко идеологически оформленных лагерей, чего в самой крупной республике Северного Кавказа пока не видно. Однако само по себе существование столь разнообразных по происхождению протестных «полей» мешает стабилизации обстановки.

Непростой вопрос был поставлен перед российской политикой на Северном Кавказе после признания независимости Абхазии и Южной Осетии. С одной стороны этнический сепаратизм сегодня переживает определенный спад. С другой стороны, признание независимости двух автономий не в результате переговорного процесса (по образцу Словакии или Черногории), а в результате реализации «силового сценария» при внешней поддержке могущественного соседа — важный прецедент, значение которого трудно недооценивать особенно в условиях кризиса и прекращения путинского «просперити». В любом случае многое будет зависеть от качества политического менеджмента (который сегодня оставляет желать лучшего).

Как бы то ни было, в 2008 году Большой Кавказ не стал более стабильным. Напротив появилось много новых вызовов, как внутри региона, так и тех, которые имеют серьезное влияние на весь комплекс международных отношений. Однако именно уходящий год стал началом складывания нового статус-кво в Кавказском регионе. Его уточнение (а может быть и опровержение) станет главной задачей повестки дня года 2009.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *