Возрождение казачества на Юге России: неудавшийся политический проект?

ПРАГА, 27 апреля, Caucasus Times. Более двух десятилетий назад в России заявило о себе движение, провозгласившее своей целью «возрождение» казачества и охватившее значительное количество людей — от Анадыря до Калининграда .

Между тем данный феномен постсоветской политики до сих пор так и не стал предметом комплексного изучения, а «казачью тему» в значительной мере «приватизировали» публицисты, зачастую не ориентирующиеся в истории вопроса и слабо представляющие себе специфику, как истории казаков, так и самого процесса «возрождения». Лидеры нового казачества давали немало поводов для появления соответствующих публикаций в газетах и популярных журналах. Однако подавляющая часть информационных материалов, так или иначе связанных с этой темой, сводилась к перечислению отдельных «жареных фактов» (участие казаков в качестве наемников в «горячих точках» в ближнем и дальнем зарубежье, в криминальных разборках и экстремистских организациях). Очевидно, что рассматривать феномен возрождения казачества как хронику бандитских разборок, и подвигов «солдат удачи в лампасах» — заведомое упрощенчество. В настоящей статье мы хотели бы отойти от привычного для «казачьей темы» хронологического принципа подачи материала. Не вполне соответствующим для исследования истории возрождения казачества нам представляется и дескриптивный подход. Изучение данного феномена не должно ограничиваться исключительно описанием конкретных действий казаков в межэтнических конфликтах или в спорах с мигрантами. Оптимальным, на наш взгляд, выглядит проблемно-хронологический подход, позволяющий определить основные вехи процесса «возрождения» казачества и сфокусировать внимание на таких ключевых проблемах, как формирование идеологии «нового казачества», ее основные принципы и противоречия, политические цели движения и различные подходы к казачьему «Ренессансу». В качестве наших приоритетных исследовательских задач мы видим: рассмотрение причин и истоков казачьего «возрождения»; определение его ключевых концептов и конструкций политического языка новых казаков Юга России; определение степени соответствия целей и задач «возрождения» современным российским социально-экономическим и политическим реалиям; анализ основных этапов казачьего «возрождения», эволюции идеологии и политических принципов движения. В конечном счете, данная статья — попытка ответить на вопрос: имеет ли новое казачество шанс на сохранение в актуальном политическом контексте?

Определение базовых терминов

По справедливому замечанию американского исследователя Брайана Боука, «разговор о «казаках» означает очень часто упражнение в ошибочной идентификации. Как «крестоносцы», «ковбои» и «спартанцы», «казаки» стали сообществом, признанным на международном уровне. Их прошлое представляет собой резервуар, в который националисты, ученые, стратеги, создатели символов и разработчики видеоигр в течение многих веков вкладывают различное содержание. От Канады до Кавказа можно встретить людей, которые ведут свое происхождение от «казаков»… Старовер в Орегоне, профессор в Киеве, самопровозглашенный казачий генерал в Краснодаре имеют веские основания для их личной связи с казачьей историей, но каждый приносит в дискуссию различный набор мемуаров, текстов и традиций» . Отсюда и невозможность единой интерпретации истории различных сообществ, объединенных общим словами «казаки», «казачество».
Применительно к «казачьему возрождению» рубежа XX и XXI столетий мы будем использовать термин «неоказачество». Это представляется правомерным по нескольким причинам:
— между «историческим» казачеством и движением за его «возрождение» прошел период
семидесятилетнего «перерыва»;
— казачество как интегрированный социум (паттерн для «возрождения») прекратил свое существование в 1920 году после ликвидации казачьего сословия и казачьих войсковых структур и территориальных образований (Донское, Кубанское и Терское войска);
— «историческое» казачество претерпело значительные изменения, утратив свои имманентные социальные, экономические, политические, военно-полицейские функции;
— исходный социум оказался разбросанным по различным социальным группам;
— основой для идентификации потомков казаков как представителей казачества осталась «мобилизованная память» .

Географические рамки

Своего рода «модельными» регионами процесса казачьего «возрождения» стали Краснодарский, Ставропольский края и Ростовская область (территории Южного и Северо-Кавказского федерального округа/ ЮФО и СКФО). Именно на этих территориях сформировались наиболее мощные и многочисленные казачьи войска России (из 11 войсковых образований Российской империи), имевшие к 1917 г. самую «древнюю историю». Область Войска Донского к 1917 г. насчитывала 1 млн. 480 тыс. казаков и была самым крупным казачьим войском. Свою официальную историю оно вело с 1570 г., хотя первые упоминания о казаках в «Диком поле» (пространстве от Рязанской земли до низовий Дона) относятся к концу XV- началу XVI вв. Численность Кубанского войска к 1917 г. равнялась 1 млн. 139 тыс. казаков. Второе по численности войско империи существовало под названием Кубанское с 1860 г., хотя его «старшинство» было установлено в 1696 г. (время образования Хоперского полка, включенного в состав Кубанского войска). Если же принять во внимание тот факт, что одним из исторических «компонентов» Кубанского войска было Черноморское казачество (переселенные в 1792 г. на Тамань запорожские казаки), то история кубанцев будет не менее древней, чем история донцов. Оговоримся сразу. Современное административно-территориальное устройство и территориальное деление в имперской России относительно южнороссийских образований в значительной степени не совпадает. Так, например, некоторые территории бывшего Войска Донского (Усть-Медведицкий, Хоперский округа) входят в состав нынешней Волгоградской области, а части Кубанского казачьего войска образует современную Карачаево-Черкесскую республику и республику Адыгея (бывший Майкопский отдел).

Исторически Ставропольская губерния никогда не была ни войсковой казачьей областью, ни губернией, в пределах которой функционировали казачьи войска (как Астраханская или Оренбургская). Вместе с тем, административно-территориальные преобразования советской эпохи превратили Ставрополье в «казачий регион». Западные районы нынешнего Ставропольского края (Невинномысск, Кочубеевский, Андроповский и другие районы) — это территории бывшего Кубанского войска. Район же Кавказских минеральных вод был составной частью Терского казачьего войска (на 1917 г. насчитывавшего 251 тыс. казаков и занимавшего пятое место по численности казачьих образований империи). «Старшинство» Терского войска (куда в дореволюционный период входили территории большинства сегодняшних северокавказских республик) было официально определено в 1577 году, хотя первые упоминания о казаках на Северном Кавказе относятся к 1563 году. С учетом же того факта, что в республиках Северного Кавказа неоказачьи движения практически повсеместно либо потерпели политическое поражение (Чечня, Ингушетия), либо превратились в младших партнеров республиканских элиты (Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Северная Осетия, Адыгея, Дагестан), Ставрополье в постсоветских условиях стало своеобразным магнитом для терского неоказачества.

Дон, Кубань и Ставрополье имеют население в 12 млн. человек (68,35% населения Северного Кавказа и 8,25% — всей страны). Среди 83 субъектов Российской Федерации Краснодарский край занимает по численности населения третье место после Москвы и Московской области, Ростовская область — шестое место. От «русских регионов» Северного Кавказа в значительной степени зависит продовольственная безопасность страны. Краснодарскому краю принадлежит все оставшееся у России побережье Черного моря. На территории края находятся Новороссийский и Туапсинский морские порты, занимающие соответственно первое и третье место в стране по грузообороту. При этом именно в Новороссийске финишируют экспортные нефте – и — газопроводы из Азербайджана и Казахстана. На территории двух краев и области находится большая часть соединений, частей, учреждений и инфраструктуры «воющих» Южного военного округа Минобороны РФ и Северо-Кавказское региональное командование внутренних войск российского МВД. В начале и середине 1990-х годов границы Краснодарского и Ставропольского края рассматривались как последний рубеж, до которого может отступить российская армия при максимально неблагоприятном развитии событий в национальных республиках. Дон, Кубань и Ставрополье являются привлекательными, как для внутренних мигрантов из республик Северного Кавказа, так и выходцев из постсоветских республик Центральной Азии и Закавказья. Традиции длительного и постоянного взаимодействия русского населения этих территорий с иноэтничными социумами способствовали выработке толерантного отношения к представителям нерусских (неславянских) этносов. Вместе с тем опасность изменения этнодемографической ситуации в «русских регионах» Юга страны, а также занятие иноэтничными мигрантами потенциально конфликтных (как минимум, конкурентных) социальных ниш (рынки, некоторые сферы бизнеса, криминал) придали изначально позитивному (или, по крайней мере, нейтральному) восприятию мигрантов оттенок настороженности и даже враждебности, агрессивности по отношению к ним. Градус ксенофобии (и мигрантофобии) повышает и миграция русского и русскоязычного населения (прежде всего представителей казачьего движения) из национальных республик в составе РФ. Отсюда и эксплуатация тезисов о «казачьем братстве», казачьем «ответе» мигрантам за притеснения русских и русскоязычных в национально-территориальных образованиях. Возникающие конфликты между коренным и «пришлым» населением в некоторых случаях — своеобразная проекция того же «чеченского вопроса» на кубанскую или ставропольскую почву. При отсутствии сколько-нибудь внятной государственной политики по адаптации и интеграции мигрантов произошло окукливание некоторых этнических общин и формирование в них ксенофобии, стремления к обособленному проживанию и ведению хозяйства .

Таким образом, от предотвращения и эффективной профилактики межэтнических и межконфессиональных конфликтов в «русских регионах» Юга России во многом зависит успех российской политики на Большом Кавказе, стабильность и безопасность РФ в целом.

«Возрождение»: счет к истории

Движение за «возрождение» казачества стало возможно благодаря политической либерализации 1980—1990-х годов. В советский период партийно-государственная элита всех уровней рассматривала казачество как «музейно-этнографическую» особенность региона, допуская «развитие казачьей культуры… в форме фольклорных ансамблей и музейных экспозиций» . Так, даже научную конференцию под названием, вполне соответствовавшим канонам марксистско-ленинской историографии — «Казачество в Октябрьской революции и гражданской войне», — партийное руководство Краснодарского края и Ростовской области не позволило проводить на «своей территории», и она состоялась 12—13 ноября 1980 года в Черкесске.

Важнейший результат политической либерализации рубежа 1980—1990-х годов — появление огромного количества общественно-политических объединений различной ориентации. Их лидеры тогда озвучили практически все сегодняшние идеологические системы, в различной их интерпретации (от либерализма и социал-демократии до «русской идеи» и этнонационализма этнических «меньшинств»). При этом концепт «светлое будущее» во многих сменился «светлым прошлым». Конкретное проявление такого «броска назад» — возникновение многочисленных организаций, строящихся на основе средневековых по своей сути политико-правовых и социальных понятий: сословность, корпоративизм, иерархия, традиция. Одно из ярких проявлений этого тренда в сегодняшней России стало движение за «возрождение казачества», которое, с момента своего возникновения прошло три основных этапа: «перестроечный» (1989—1991); «переходный» (1992—1996); и служилый, продолжающийся по сегодняшний день. Последний этап связан с государственной регистрацией войсковых казачьих обществ и попытками найти определенные ниши для казачьей службы государству. Вехами на этом пути стали указ Президента о порядке присвоения казачьих чинов (7 мая 2005 года), принятие Концепции государственной политики РФ в отношении российского казачества» (3 июля 2008 года), а также закона «О внесении изменений в Федеральный закон «О государственной службе российского казачества» (31 мая 2011 года).

С конца 1980-х годов лидеры и активисты нового движения провозгласили своей основной целью «возродить казачество» и вернуться к историческому прошлому как к точке отсчета для нового казачьего социума. По идее казачьего «Ренессанса», обращение к истории должно было легитимизировать политические претензии этого движения. Понятие «возрождение» и по сей день остается ключевым во всех документах, законодательных актах, публицистических материалах, выходящих из-под пера неоказачьих атаманов. То есть с первого дня своего существования идеологи казачьего «Ренессанса» отдали приоритет историческому прошлому, что выражалось в разных формах (от возрождения флагов Всевеликого Войска Донского, Кубанского Войска периода Гражданской войны, казачьих гимнов и прочей символики до выдвижения территориальных претензий к соседям, незаконно занимающим «исконные земли казачьего присуда»). Даже конфликты 1990—начала 2000-х годов на Кубани между неоказаками и турками-месхетинцами встраивались в большой контекст многовекового воинского противоборства турок и казачества .

Главная цель движения предопределила его ретроспективный характер. Неоказачье движение начало неоконченный до сих пор интенсивный поиск «золотого века». Ограниченность подобной идеологемы обрекла современных казаков на перманентные шараханья из крайности в крайность и в конечном счете оставила весьма незначительные шансы на участие в модернизационном проекте и на присутствие в актуальном политическом контексте. Обращение к опыту прошлого, к «духовному багажу предков» становится для них самоцелью. Практически никто из инициаторов «возрождения» казачества не удосужился ответить на вопрос, а для решения каких задач необходимо возродить ту или иную казачью традицию, какие потребности современного государства и общества такое возрождение удовлетворяет? Отсутствие целостной идеологии, интегрирующей политической концепции (кроме «возрождения») признали и некоторые неоказачьи деятели. Атаман Ставропольского казачьего войска в 1990-х годах Владимир Шарков констатировал: «До недавнего времени нашей основной бедой было что? Став на путь возрождения, мы так и не задали себе вопроса: чего хотим, куда идем? А не задав такого вопроса, не получили и ответа» . Увы, ответ не получен до сих пор…

«Красноказачья» идея. Первый этап неоказачьей истории

В 1989—1991 годах движение неоказаков опекало руководство КПСС. В «возрождении» сыграли свою роль партийные комитеты всех уровней. Идеологическую поддержку «красноказачьей идеи» осуществляли печатные органы Ростовского обкома и Краснодарского крайкома КПСС. «Перестройку» политической линии КПСС по отношению к казачеству, наметившуюся в конце 1980-х годов, можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, партийному руководству было крайне необходимо держать под своим контролем процесс формирования многопартийности, а следовательно, возникшие партии и общественные движения. Во-вторых, в условиях кризиса официальная идеология КПСС сама нуждалась в новых идеологемах. В-третьих, в северокавказских республиках набирал популярность этнический национализм, а неоказачье движение рассматривалось как противовес этим течениям. В-четвертых, новое движение должно было стать (по замыслу его опекунов) одним из рычагов противодействия руководству новой России, «сдерживания» Бориса Ельцина. Опекавшие «новое» казачество коммунистические чиновники активно поддерживали «красноказачью» идею, суть которой заключалась в том, что ответственность за политику расказачивания и террор по отношению к казакам несут не большевики в целом, а «силы зла», извратившие курс Владимира Ильича Ленина. При этом персональную ответственность возлагали на революционеров еврейского происхождения — Льва Троцкого, Якова Свердлова и других, — якобы уничтожавших казаков по принципу «крови». В 1989 году «Известия ЦК КПСС» опубликовали Циркулярное письмо ЦК РКП (б) об отношении к казакам. Впоследствии этот документ по степени цитируемости займет одно из первых мест на страницах неоказачьей печати .

Однако попытка партийного руководства превратить казачье движение в проводника своей политики не имела того успеха, на который оно рассчитывало. Несмотря на плотную опеку со стороны партийных комитетов всех уровней, в казачьем движении исподволь возникала антикоммунистическая струя, а выборы первого российского президента вызвали и первые расколы: атаман Союза казаков Александр Мартынов поддержал пару Николай Рыжков — Борис Громов, 11 казачьих организаций — Бориса. Ельцина. Дальнейшие политические события (августовский путч 1991 г., октябрьские события 1993-го, президентские, парламентские и местные выборы) показали, что, как и в 1917—1920 годах, казачество оказывалось по разные стороны баррикад, а политические пристрастия стали важнее «общеказачьего единства». Попытки Всекубанского казачьего войска (ВКВ) четко зафиксировать в своем уставе невозможность членства казаков в политических партиях оказались лишь благим пожеланием. В 1996 году на губернаторских выборах в Краснодарском крае представители ВКВ поддержали весьма ангажированного политика Николая Кондратенко (1940-2013) . Впоследствии ВКВ фактически превратилось в подразделение краевой администрации и инструмент поддержки действующего губернатора Александра Ткачева (занимает этот пост с 2001 года). Принадлежность к казачеству не гарантировала единства взглядов и общности целей. Перенесенная из средневековой сословной политической культуры конструкция «казачье братство» была хороша лишь в определенных исторических условиях, с их исчезновением она канула в Лету.

Казачья «вольница». Второй этап неоказачьей истории

С крахом КПСС и распадом СССР неоказачество оказалось в «свободном плавании», а его лидеры мучительно вели поиск ниши для казачества. Этот поиск, полный проб и ошибок, — квинтэссенция второго этапа казачьего возрождения. В условиях «атомизации» российского общества, превращения России в «сообщество регионов» идея национально-государственного самоопределения казачества завладела умами лидеров казачьего возрождения. Уверенности им прибавляло «триумфальное шествие парада суверенитетов». Государству был брошен «вызов» в виде казачьего партикуляризма (в 1991—1992 гг. мы можем говорить даже о сепаратистском «вызове»). Например, после неудачных попыток «восстановить незаконно упраздненное национально-государственное образование на Дону в составе РСФСР» лидеры казачьего движения Ростовской области продолжали выдвигать требования о повышении ее статуса, возвращении к границам Области Войска Донского 1913 года (куда входили части нынешних Волгоградской области РФ, Донецкой и Луганской областей Украины). 3 декабря 1991 года на Восьмой сессии Ростовского областного совета народных депутатов была поддержана инициатива неоказачьих лидеров по созданию отдельного донского «казачьего субъекта» в составе Российского государства. Эта инициатива была опротестована областным прокурором.

Во время борьбы за «суверенизацию» Адыгеи депутаты майкопского городского совета, а также районных советов Майкопского и Гиагинского районов активно выступали против выхода тогдашней Адыгейской АО из состава Краснодарского края, а также против утверждения т.н. «паритета» (пропорционального представительства в республиканском парламенте адыгейцев и «всех остальных»).

В августе 1991 года в местах компактного проживания русских был проведен опрос населения о создании казачьей республики и почти 65 % опрошенных ответили положительно. 10 августа в Черкесске была провозглашена Баталпашинская республика, а 17 августа 1991 года была провозглашена Зеленчукско-Урупская республика (на территории Зеленчукского и Урупского районов). В декабре 1991 года казачий круг даже провозгласил восстановление Баталпашинского отдела в границах 1917 года (тогда этот отдел входил в состав Кубанского казачьего войска). Впоследствии в Зеленчукском районе в течение полугода продолжалось двоевластие (атаман, избранный казачьим кругом, и назначенный официальной властью Карачаево-Черкесии глава местной администрации). Таким образом, на территории КЧР в течение полугода действовало «непризнанное государство». Вопрос о присоединении Урупского и Зеленчукского районов к Краснодарскому краю даже рассматривался на заседаниях крайсовета Кубани, но был отложен с формулировкой «вернуться к рассмотрению вопроса» в случае обострения межэтнической напряженности. По словам одного из лидеров неоказачьего движения в КЧР Николая Ляшенко, активисты русского движения в КЧР «объявили Зеленчукско-Урупскую казачью республику. Создали свое правительство, свой Верховный Совет. Я лично возил эти документы в Верховный Совет, встречался с Хасбулатовым, с Ельциным….С кем мы только не встречались. И все, все спустили на тормозах» .

Идеи казачьего «ирредентизма», то есть воссоединения с территориями, переданными в советский период другим областям и даже республиками, не исчезла из повестки дня неоказаков и позже. Решение об образовании нового субъекта РФ — Всевеликого Войска Донского было принято на сентябрьском съезде донских казаков в 2002 году. В состав нового образования казачьи вожди наряду с Ростовской областью включили части Волгоградской и Воронежской областей, а также выдвинули претензии к Украине, которая незаконно обладает землями, бывшими казачьими до 1917 года. Идеалом политического устройства неоказаков на втором этапе стало государственное казачье образование периода Гражданской войны — Всевеликое Войско Донское во главе с атаманом Петром Красновым. К сожалению, те, кто стоял у руля казачьего возрождения, по разным причинам старались не вспоминать, что сам отец-основатель казачьего государства Краснов видел необходимость существования оного лишь до победы над большевиками, считая его порождением политической целесообразности. Лидеры движения «не помнили» также, что в 1918—1919 годах Всевеликое Войско Донское включало не все территории области, входившие в ее состав до 1913 года.

После 1992 года развитие движения пошло по этнократическому пути, поскольку в его основу были положены принципы «крови», «этнического родства», «непременным атрибутом которого является ксенофобия или, по меньшей мере, этническая сегрегация» . Был поставлен вопрос о провозглашении казаков отдельным этносом (субэтносом). Например, в уставе Ставропольского краевого союза казаков казачество определялось как «субэтнос» или как «субэтническая формация». Тезис о казачестве как самостоятельном этносе регулярно защищался на страницах официозных изданий донского неокзачьего движения — в газете «Донскiя войсковыя ведомости» (ДВВ) и журнале «Голос казака».

Однако «самостийнический вызов» был крайне опасен и для самого казачества. В условиях прогрессирующего роста этнонационалистических настроений в республиках Северного Кавказа окончательный разрыв неоказаков с Москвой был им явно невыгоден, возвращал их по сути во времена борьбы с «Диким полем» и имамами Дагестана и Чечни. На Северном Кавказе не получилось «второго Приднестровья», а неоказачьи проекты (начиная от казачьих республик и заканчивая попытками создания миграционных «кордонов») не увенчались успехом. Выезд русского населения из республик Кавказа к середине 1990-х гг. значительно интенсифицировался. В 2002 году из 89 пунктов Кизлярского р-на (где к 1989 года, где ранее они составляли порядка 50 %) русские не проживали в 22. Из 24 пунктов Тарумовского р-на русских не было в 5, в 12 их численность незначительна .

Политический инфантилизм, обращенность в «светлое прошлое» — причины серии поражений движения на выборах всех уровней, начиная с 1993 года. Ни один из его лидеров не смог занять кресло губернатора (президента) какого-либо «русского субъекта» Юга России. Что же касается республик Северного Кавказа, то активисты неоказачьего движения оказались не готовы (почему — другой вопрос) к использованию правозащитного языка. Сделав акцент на этничности (только в отличие от республиканских этнократов на русской этничности), они не смогли вписать нарушения прав русских в общий контекст нарушений прав человека в России. Не смогли они апеллировать и к гражданскому национализму как противовесу разного рода «этнобесию» (термин Льва Аннинского). Все это сделало «казачий проект» неконкурентоспособным в борьбе с этнократическими элитами Северного Кавказа. Неоказаки Северного Кавказа не получили необходимых «сигналов» из центра. Однако федеральный центр, не заинтересованный в полноценной интеграции региона, ограничиваясь лишь внешним контролем за северокавказским «административным рынком», был готов не к тому, чтобы патронировать «казачьему проекту», а к поддержке региональных бюрократических кланов. «Казачий проект» оказался не в ладах и с демократией. Воспринимая политическую либерализацию и демократизацию, как причину снижения социального статуса русских и казаков, лидеры неоказачьего движения не учли, что с помощью демократии они могли бы противостоять этнократической «приватизации власти» в республиках Северного Кавказа. Вместо этого многие из них предпочли, начиная с середины 1990-х гг. пойти на службу этнократическим режимам, получить свой кусок «властного пирога» и свести «русскую проблему» к достойному представительству своей этнической группы у руля власти и при дележе республиканского имущества. Таким образом, многие лидеры «казачьего проекта» были готовы бороться не против принципов этнократии, как таковых, а лишь против «не нашей этнократии».
Реестр: «государевы слуги», карманная оппозиция или новая политическая «стихия»? Третий этап неоказачьей истории

С 1996 года можно говорить о начале следующего этапа «возрождения» — общественное казачье движение уступает место государственному. Потерпев неудачи в политических баталиях, оказавшись движением для казаков, но фактически без массовой поддержки, не ответив для самих себя на вопрос о том, по какой дороге идти современному казачеству, не определив своей конечной цели, находясь в плену исторических воспоминаний и околоисторических мифов, общественное движение казачьего возрождения трансформировалось в маргинальное политизированное сообщество, готовое в поисках сиюминутной выгоды идти за политическими радикалами.

Новый этап движения связан с переходом казаков на «государеву службу» посредством государственной регистрации и создания реестра казачьих сообществ. Новые тенденции по «огосударствлению» неоказачества имели свою логику и мотивацию. Прежде всего, они были связаны с отстранением от службы политических экстремистов, привлечением к «возрождению» менее ангажированных, но более квалифицированных лидеров, введением единых на основе российских законов, а не обычного права, «правил игры». И в этом смысле «огосударствление», бесспорно, шанс на приведение нынешнего казачества в некоторое соответствие с реалиями современного гражданского общества. Но назвать этот процесс панацеей было бы неверным. Еще необходимо решить вопросы, связанные с определением основ казачьей государственной службы. В правовых документах, исходящих из Администрации Президента, можно выявить уже знакомую тенденцию к возрождению казачества как сословия. Статус войсковых казачьих обществ, возникших под эгидой государства, четко не определен, он сочетает в себе черты и общественной, и государственной организации.

Как показали события последних лет, надежды на то, что реестровое («огосударствленное») казачество окажется не столь радикальным в подходах к межэтническим и межконфессиональным отношениям, не оправдались. Более того, лозунг защиты «исконной казачьей земли» от «инородцев» — едва ли не составная часть идеологии региональной элиты Краснодарского края.

Именно на Кубани в начале 2000-х годов была вытеснена за пределы края целая этническая группа турок-месхетинцев. Причем выдавливание «инородцев» произошло не в результате вооруженного межнационального конфликта, как в Пригородном районе или в Абхазии, а стало результатом целенаправленной политической стратегии краевой элиты. Выезд турок-месхетинцев на постоянное жительство в США оказался первым случаем массовой эмиграции из современной России, обусловленной этническими причинами . Впрочем, в этнополитической сфере за последние два десятилетия произошли определенные трансформации. Если прежний губернатор Николай Кондратенко в 1996–2000 годах предпочитал вести борьбу с «сионистским заговором» в Москве, то его преемник (и действующий губернатор) Александр Ткачев не раз озвучивал антиармянские, антитурецкие и антикурдские лозунги. Показательно, что во время одного из своих выступлений по проблемам миграции кубанский губернатор заявил о том, что Краснодарский край – «казачья земля» и все должны понимать, чьи здесь «правила игры» .
В феврале 2011 года в телепередаче Владимира Познера Ткачев признался, что на первых этапах своей губернаторской деятельности часто поддавался эмоциям и «делал глупости» . Результатом такой «повышенной эмоциональности» стала репутация националиста, не раз вредившая не только краю, но и российской внешней политике. В частности, антиармянская риторика Ткачева не раз создавала сложности в отношениях России с ее стратегическим союзником – Арменией, на территории которой, в Гюмри, находится российская военная база. Более того, несмотря на покаянные признания, 2 августа 2012 года губернатор Краснодарского края выступил с новой инициативой: он заявил о необходимости создания на территории Кубани «казачьей полиции». На расширенном заседании коллегии краевого управления МВД Ткачев объяснил, что полицейские казаки должны принять участие в недопущении массового переселения в подведомственный ему регион представителей северокавказских республик. Своей сверхзадачей кубанский губернатор обозначил превращение края в своеобразный «миграционный фильтр». «Здесь кубанцы, здесь у них свои законы, здесь они достаточно жесткие ребята», – резюмировал Ткачев .

Подобные мероприятия отсылают к борьбе уже не с иностранцами или лицами без гражданства; они выстраивают линию противостояния с собственными гражданами и, между прочим, с федеральным центром, который вряд ли выиграет, если на отдельно взятой территории России «жесткие ребята» будут устанавливать «свои законы». Интересно, что очередной всплеск националистической риторики произошел после двух инцидентов, негативно повлиявших на репутацию Ткачева как губернатора. Первым оказалось массовое убийство в станице Кущевской, произошедшее в ноябре 2010 года. Расследование этой трагедии выявило наличие хорошо структурированного и организованного преступного сообщества, фактически подменившего в отдельно взятой станице органы власти и управления, и в Краснодаре не могли не знать о его существовании. Вторым стало наводнение в Крымске 7 июля 2012 года, обнажившее провалы и просчеты в реагировании на чрезвычайные ситуации со стороны не только местной, но и краевой власти.
Скорее всего, экстравагантные кубанские инициативы имели бы намного меньшие последствия, если бы Кремль более критично относился к руководству региона и созданному им политико-идеологическому режиму. Несмотря на серию управленческих провалов последних лет и националистическую риторику, вредящую российским интересам, центральная власть по-прежнему терпима к «крепким кубанцам». За последние годы лишь однажды Ткачев подвергся косвенному взысканию «по партийной линии». 20 августа 2012 года на региональной конференции партии «Единая Россия» не он, а председатель краевого законодательного собрания Владимир Бекетов возглавил партийный список на выборах в высший представительный орган власти Кубани, состоявшихся 14 октября того же года. Однако губернаторское кресло осталось за Ткачевым, хотя прогнозов относительно его скорого конца летом и осенью прошлого года было сделано немало. Между тем, очевидно, что укрепление кубанского партикуляризма создает немало проблем не только для региона, но и для России в целом. Особенно в контексте ее претензий на эксклюзивную роль на постсоветском пространстве и на важное место в мировой политике, обоснованию которых будут подчинены и предстоящие зимние Олимпийские игры в Сочи. Но, несмотря на снижение градуса националистической риторики Ткачева в канун «белой Олимпиады» его подчиненные продолжают эксплуатировать ксенофобские темы. Так 24 июля 2013 года атаман Всекубанского казачьего войска и вице-губернатор края Николай Долуда заявил о ненормальной ситуации с «нелегалами». Однако под данным термином не подразумевался никто конкретно. По словам Долуды, «для нас неприемлемо и чуждо, что на нашей земле, которую облагораживали и возделывали своими руками наши предки, работают иностранные рабочие, а, точнее, издеваются над ней, зачастую уничтожают самые плодородные участки» .

Как видим, и «огосударствленное» казачество не избежало таких присущих процессу «возрождения» болезней, как политический экстремизм, этнократия и ксенофобия. Взявшись за перевод бурной неоказачьей стихии в спокойное государственное русло, российские чиновники снова, как и в начале 1990-х годов, не подумали о соответствии возрождаемых традиций современной жизни. Как и в начале пути «возрождения», теперь уже не только атаманы, но и сотрудники аппаратов президентской администрации и палат российского парламента не ответили на ключевой вопрос: какие современные задачи должно решать неоказачество? Проблема ведь не в том, будет казачий атаман утверждаться в своей должности и получать звания на Старой площади или на станичном майдане.

Современным казачьим лидерам гораздо важнее усвоить язык современной политической культуры, осознать, что этническими чистками и депортациями межэтнического мира ни на Юге России, ни в целом в стране не построишь, а весьма острая для Дона, Кубани и Ставрополья проблема миграции решается не на кругах и сходах, не зависит от криков «любо» — «не любо». Непраздные вопросы возникают и к руководству страны. Если все-таки апартеид между «русскими регионами» и республиками Северного Кавказа не входит в число приоритетов российской политики на южном направлении, то не пора ли государству отказаться от двойных стандартов в отношении этнократии? Если чеченский сепаратизм или правовой партикуляризм в национальных республиках Северного Кавказа однозначно считается дестабилизирующими факторами, то к таковым следует отнести и этнократию, даже прикрывающуюся лозунгами о защите Великой России.

«Возрождение» или вырождение?

Подведем итоги. История позднесоветского и постсоветского неоказачества производит впечатление бега по замкнутому кругу. Меняются атаманы, организуются, реорганизуются, исчезают казачьи объединения и госструктуры, их курирующие. Однако даже самый квалифицированный советник или чиновник не сможет разрешить «казачий вопрос» без коренного пересмотра, если угодно, реформы всего политического языка современного неоказачьего движения. Вся история неоказачества доказала, что сам концепт «возрождение», возникший под влиянием перестроечной конъюнктуры, нуждается в существенной корректировке, даже в ревизии. Вопрос: «А что собственно неоказачьи лидеры собираются возрождать?» не является просто досужим любопытством. Ведь нельзя же «возрождать» походы за зипунами, дуваны, феодальное по сути общинное землепользование и сословные привилегии за военную службу. Да и традиции казачьей демократии и местного самоуправления могут быть востребованы только с учетом современной социально-политической реальности. Для неоказаков (при всем богатстве выбора) остается единственный шанс на участие в модернизационном проекте — преодоление ностальгии по «золотому веку», отказ от мифотворчества во всех его видах. Казачество как род войск в условиях технического прогресса маловероятно. Развитие по сословному пути неприемлемо в гражданском обществе, обществе равных прав и возможностей. Претензии на этническое возрождение, конструирование особой «казачьей этничности» опасны и для самих неоказаков, вступающих в такой ситуации в двойной конфликт — и с федеральным государством, и с неказачьим (прежде всего русским) населением бывших казачьих областей. Лидерам неоказаков целесообразно обратиться к мнению крупнейшего исследователя социально-политической истории казачества и казачьего права профессора Сергея Сватикова о том, что «казачество не есть явление вечное. Оно вызвано к жизни определенными условиями исторической жизни и исчезнет как таковое, когда эти условия исчезнут» . Очевидно, еще преждевременно говорить о «конце истории» казачества, поскольку само имя его притягательно для многих россиян. Но его будущее развитие возможно лишь при опоре на лучшие традиции, выработанные в его среде, — демократию, местное самоуправление, уважение к труду и собственности, патриотизм.

Сергей Маркедонов, политолог, кандидат исторических наук

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *