Уроки Алжира. Часть 1. Генезис конфликта

Прага, 20 марта, Caucasus Times — В последние месяцы часто можно встретить сравнение событий на Северном Кавказе с гражданской войной в Алжире 1991 – 2002 годов, унесшей по примерным подсчетам жизни более 100 тысяч граждан этой страны. Заявления лидеров исламских группировок, действующих в северокавказском регионе, действительно начинают напоминать речи алжирских радикалов. В январе 1993 Абдельхак Лаяда (Абу-Адлан, Abdelhak Layada — Abu Adlane), один из основателей Вооруженной исламской группы (ВИГ, GIA ), так охарактеризовал свое отношение к институтам западного общества: « Мы отрицаем демократическую религию. Для нас политический плюрализм равнозначен мятежу [против Всевышнего]». Осенью прошлого года глава виртуального Кавказского эмирата Докка Умаров (Абу-Усман), до этого занимавший пост президента непризнанной Ичкерии, выразил ту же мысль конкретнее: «Хочу сделать предупреждение (…). Тот, кто в противовес муджахидам (иначе моджахедам, борцам за веру — С.Д.) попытается пропагандировать и навязывать демократию, будет расцениваться как вероотступник, потому что демократия — куфр (неверие — С.Д.) и порождение куфра». Как известно, наказанием человеку, сознательно совершившему вероотступничество, в исламе служит смерть.

Послания, адресуемые руководителями северокавказского подполья собратьям по вере, мало отличаются от воззваний предводителей алжирского джихада, не оставлявших соотечественникам выбора. Антару Зуабри (Antar Zouabri), другому лидеру ВИГ, приписывают следующие слова: «все, кто не присоединился к нам, предали веру и заслуживают смерти». Не так давно Анзор Астемиров (амир Сейфулла), глава радикального подполья Кабардино-Балкарии, назначенный на должность председателя шариатского суда в квазигосударстве моджахедов, так же поставил вопрос ребром: «Каждый из вас стоит сегодня перед выбором: поддержка мусульман и участие в джихаде или поддержка кафиров (неверных – С.Д.) и предательство своей веры. Третьего не дано. (…) мы будем уничтожать предателей, которые называют себя мусульманами, а сами активно помогают кафирам. (…) До некоторых пор мы были снисходительны к любому, кто считает себя мусульманином. Но теперь все будет по-другому. (…) Теперь мы будем смотреть, кто мусульманин на деле, а не на словах».

Кроме очевидного сходства лексики, внимание комментаторов привлекла аналогия между учреждением моджахедами в ноябре прошлого года Кавказского эмирата и Халифатом, провозглашенным в августе 1994 алжирскими исламистами, во главе которого был поставлен лидер ВИГ Шериф Гусми (Cherif Gousmi). Однако кроются ли за внешне похожими событиями те же глубинные причины? До какой степени могут быть сопоставлены общества, породившие напоминающие друг друга явления? Имеем ли мы дело с гомогенными процессами или только с одинаковыми ярлыками, используемыми в разных целях, как это было в 1970-х, когда группировки, декларировавшие свою приверженность научному коммунизму, не только мало чем напоминали друг друга, но и находились в непримиримой вражде между собой? Попробуем разобраться.

Как и Северный Кавказ, Алжир может быть охарактеризован как мультикультурное общество. Но здесь же кроется и главное отличие: три основных сегмента алжирской полифонии — арабский, берберский и французский — могут уживаться в одном человеке, не влияя на его алжирскую идентичность. Колониальное прошлое сделало язык бывшей метрополии lingua franca, до недавнего времени игравшей значительную роль даже в повседневном общении городских слоев подобно русскому языку в Махачкале или Нальчике. Алжирец-горожанин может одинаково хорошо или одинаково плохо владеть всеми тремя языками. Однако разнообразный с точки зрения культур Алжир не может быть назван полиэтничным: заметное меньшинство (около 20%) составляют лишь берберы, но в результате значительного межэтнического смешения, преобладания арабского языка во всех официальных учреждениях, принадлежности к одной вере и того, что берберские активисты склонны называть «насильственной арабизацией», граница между арабами-алжирцами и берберами весьма размыта, у многих людей отсутствует четкая этническая самоидентификация, заменяемая осознанием себя жителем Алжира и гражданином арабского мира.

Новейшая история Алжира и причины, которые привели эту страну к братоубийственной войне, могли бы быть поучительными для некоторых кремлевских персонажей, занятых построением «сырьевой империи». После антиколониальной войны, сопровождавшейся крайними формами насилия как со стороны алжирских партизан, так и со стороны французской армии, и периода политической нестабильности первой половины 1960-х у власти в Алжире утвердился Фронт национального освобождения (ФНО, FLN), который на деле был прикрытием для высшей армейской верхушки и спецслужб, державших под контролем страну. Внешняя политика сводилась к лавированию между Москвой и Парижем, официально был взят курс на построение в Алжире социалистического общества, государство было объявлено «народно-демократической» республикой. Как и в случае идеократических режимов соседней Ливии и Ирана, единственной реально действующей отраслью экономики была добыча и экспорт сырья — нефти и газа, от которой шли значительные валютные поступления и которая держала на плаву нежизнеспособные, как выяснилось позже, политическую и экономическую системы. Исламская оппозиция находилась в подполье и не могла поставить под сомнение монополию на власть, всецело находившуюся в руках военных.

Однако резкое падение цен на нефть в 1986 году выбило почву из-под ног у режима. Теоретически правящие круги могли бы пойти на реструктуризацию экономики, однако их некомпетентность и неспособность к диалогу с собственным народом лишили их этой возможности. Рост безработицы и дефицита, стремительное обнищание масс, привыкших к экономическому патернализму, породили волну протеста, вылившуюся в массовые демонстрации. Правивший страной с 1979 года Шадли Бенджедид (Chadli Bendjedid) был не в состоянии выработать внятную линию поведения. Попытка потопить в крови недовольство привела к обратному результату: стрельба «сил безопасности» в демонстрантов, приведшая к сотням жертв, вызвала новый прилив народного гнева. Растерявшиеся власти пошли на демократизацию общественной жизни, легализовав к концу 1989 года оппозиционные партии и объявив о проведении демократических выборов. Стоит отметить, что в отличие от Северокавказского региона, на стыке 1980-х и 90-х в Алжире не ставился вопрос об отделении той или иной территории, подъем берберского национального движения был мало заметен на фоне широкой деятельности исламистов. Среди фундаменталистов можно было встретить как «чистых» арабов, так и людей берберского и смешанного происхождения.

Выборы, обещанные алжирскими властями, состоялись: в 1990 году муниципальные и в декабре 1991 года парламентские. Все обозреватели единодушны в том, что это была первая свободная электоральная кампания в истории Алжира. Однако ее результаты вряд ли могут расцениваться как победа демократии: как в 1990, так и в декабре 1991 бесспорным лидером стал Исламский фронт спасения (ИФС, FIS) во главе с Аббасом (Аббаси) Мадани (Abbassi Madani), активным участником войны за независимость 1954 – 62 годов. Такие результаты могли поразить любого, кто имел хотя бы общее представление о нравах жителей этой североафриканской страны. До конца восьмидесятых алжирцев было трудно заподозрить в симпатиях к радикальному исламу: большинство, особенно городские жители, были вполне светскими людьми, их отношение к религии можно было бы охарактеризовать словами одного выходца из Алжира, живущего в Европе: «Я, конечно, мусульманин, но не практикующий [обряды]».

Основные факторы, обеспечившие триумф ИФС на парламентских выборах конца 1991 года (48% голосов, около 82% мандатов), имели косвенное отношение к политической доктрине Фронта. Неспособность режима преодолеть экономический кризис оттолкнула оказавшихся не у дел людей с рабочих окраин от социалистических и национал-патриотических лозунгов, эксплуатировавшихся правящей верхушкой. Апелляция же лидеров Фронта к идеалу исламского эгалитаризма вызывала естественную симпатию у жертв экономической безграмотности правительства, а тот факт, что ИФС возглавлялся ветераном войны за независимость, легитимизировал эту организацию в глазах многих алжирцев. Немногочисленные либералы европейской ориентации не имели аудитории в лице сколько-нибудь заметного экономически независимого среднего класса в городах. К тому же исламисты вели активную благотворительную деятельность, приобретая новых сторонников. В их митингах принимали участие и алжирские интеллектуалы, видевшие в ИФС единственную жизнеспособную оппозиционную силу.

Бросается в глаза резкое отличие предкризисных ситуаций в Алжире и на Северном Кавказе. В Алжирской «народно-демократической» республике мусульманская религия как таковая не подвергалась гонениям, при том, что на бытовом уровне средний алжирец был гораздо менее расположен вести правоверный образ жизни, чем средний дагестанец на излете советской эпохи. Однако в Алжире существовало движение, ставившее целью создание исламского государства. До определенного времени оно носило маргинальный характер и имело приверженцев большей частью в студенческой среде. Было бы преувеличением говорить о существовании серьезного фундаменталистского подполья на Северном Кавказе в 1950 – 90-е годы; кружки и группы, собиравшиеся на частных квартирах, имели в основном просветительский характер. Последний всплеск политического ислама в регионе можно отнести ко времени Второй мировой войны, когда немцы в своей пропаганде активно задействовали исламский фактор, а муллы принимали деятельное участие в работе созданного в 1942 году оккупационными властями Северо-Кавказского национального комитета (было бы несправедливо обвинять исламское духовенство Северного Кавказа в особой склонности к коллаборационизму: и на остальных захваченных территориях германская администрация широко использовала в своих целях православных священнослужителей, пасторов баптистских миссий и духовных лиц иных конфессий; к тому же многие исламские авторитеты выступали с заявлениями, призывавшими мусульман сражаться против Гитлера).
Таким образом, алжирский народ «подвел» своих руководителей. До сих пор не умолкают споры о том, чем было продиктовано решение военного руководства пойти на военный переворот 11 января 1992 года, отменить результаты выборов, принудить Бенджедида к отставке и отправить за решетку активистов исламистских организаций (Мадани был арестован еще до этого). Руководствовались ли военные стремлением спасти страну от исламской диктатуры или хотели избежать ожидаемых обвинений в коррупции? Многие из них прекрасно помнили трагедию высшего командования Императорской армии Ирана, в самый кризисный момент заявившего о нейтралитете и обеспечившего победу Хомейни, а потом казненного по его же приказу на третий день после падения династии Пехлеви. К сожалению, объективная история алжирской войны до сих пор не написана, и мнения авторов представляют собой скорее выражение их политической позиции или личных интересов, чем плоды работы исследователя.

Как бы то ни было, военная хунта во главе с Али Кафи (Ali Kafi), принявшая название Высшего государственного совета (ВГС, HCE), предприняла все возможное для разгрома исламистского движения. Впрочем, некоторыми информированными авторами выдвигаются гипотезы о координации действий военных и исламских радикалов, о чем будет сказано во второй части статьи. С января 1992 года в Алжире началась кампания подавления фундаменталистского движения, объявленное новыми властями чрезвычайное положение дало им формальный повод для незаконных арестов: по разным источникам, было арестовано от 5000 (официальные сведения) до 30.000 (цифры исламистов) человек, причем далеко не все эти люди имели связи с подпольем, многие из них стали жертвами «охоты за бородами», в ходе которой любой алжирец, пренебрегавший бритвой, рассматривался как идейный враг. Скоро мест в тюрьмах стало не хватать, и режим принялся отправлять заключенных в концлагеря, расположенные в Сахаре.

Представляется, что на этом этапе исламисты упустили возможность представить себя борцами за демократию и права человека; международные правозащитные организации, такие как Amnesty International, неоднократно давали информацию о применении алжирскими военными пыток и о проводимых ими бессудных арестах. Расценив действия режима как объявление войны, ИФС провозгласил начало вооруженного сопротивления. Скоро в дело вступили две группировки: ВИГ, которая состояла в основном из алжирцев, сражавшихся против советской армии в Афганистане и против сербов в Боснии-Герцеговине и проводила операции в столице и других экономических центрах, в силу этого используя палестинские методы городской герильи, и Вооруженное исламское движение (ВИД, MIA), базировавшееся в горной местности и прибегавшее к партизанской тактике времен Войны за независимость.

Если первоначально алжирские моджахеды избирали в качестве целей своих атак людей, так или иначе связанных с режимом, — солдат, полицейских, чиновников и др., то достаточно скоро среди жертв террористических актов стали фигурировать мирные жители. Пройдет немного времени, и каждая из партизанских армий будет воспринимать как самого опасного противника уже не функционеров режима, но боевиков другой джихадистской организации и простых сограждан-алжирцев. Большинство экспертов оценивает степень контроля ИФС над различными боевыми подразделениями как достаточно низкую. Военное крыло ИФС, Исламская армия спасения (ИАС, AIS), неоднократно осуждала кровавые акции ВИГ; поэтому сложно говорить о прямой ответственности лидеров Фронта за расправы над безоружными гражданами, о которых речь пойдет ниже. К тому же есть основания полагать, что деятельность некоторых формирований, в первую очередь ВИГ и ВИД, направлялась военными и спецслужбами в нужное им русло.

Как видим, генезис алжирского конфликта и причины, приведшие к тому, что основной тон в движении сопротивления стали задавать исламисты, представляет собой обратную картину чеченской – ичкерийской ситуации. В Ичкерии с самого начала первой чеченской войны ислам был средством консолидации общества для отпора врагу, в то время как в Алжире линия раскола проходила именно по признаку готовности той или иной страты общества принять идею исламской государственности, интегристская идеология объединяла недовольных – в первую очередь бывших рабочих, лишившихся источников существования – для противостояния властям.

Да и уровень осознания своей исламской идентичности и религиозного образования представителей исламских движений двух стран (Ичкерии и Алжира), отношение к ним соотечественников были несравнимыми. Аббас Мадани был окружен ореолом героя освободительной войны 1954 – 62 годов, в то время как люди, проталкивавшие радикальную философию в Чечении в начале 1990-х, пользовались весьма дурной репутацией у сограждан. Лидеры алжирского джихада как минимум умели правильно написать хутбу (проповедь); вопиющее невежество авторов некоторых северокавказских исламистских сайтов уже подверглось жесточайшему осмеянию со стороны их оппонентов.

Либеральный чеченский государственный деятель Муса Темишев не так давно снял завесу тайны с того, как зарождался политический ислам в современной Чечении. Только не стоит думать, что уважаемый Муса раскрыл секретные пути доставки подрывной литературы, боеприпасов и моджахедов с Аравийского полуострова; все обстояло куда прозаичнее: вооружившись Кораном в переводе И. Ю. Крачковского (никто из буревестников джихада на Кавказе в начале 1990-х не был в состоянии прочитать хотя бы один аят на языке оригинала) и русскими сборниками хадисов (рассказов о поступках и изречениях Мухаммада), три главных идеолога чеченского ислама под руководством Мусы начали самостоятельно изучать каноны мусульманской религии. Можно было бы усомниться в словах господина Темишева, если бы не смехотворные лингвистические и смысловые ошибки новоявленных столпов исламской революции на Кавказе, за любую из которых («дар-у-с-салам» вместо «дар-у-ль-ислам», попытка поприветствовать неведомых миру «ученых» титулатурой Мухаммада, убийственная путаница в арабских названиях и т. д. и т. д.) даже сельского муллу в Иране или Турции направили бы на переквалификацию.

Конечно, можно вспомнить Шамиля Басаева, одним из первых пытавшегося насадить исламизм на Северном Кавказе. Однако некоторые его заявления вызвали бы оторопь у алжирских коллег, например следующее: «В моем понимании свобода первична, а шариат вторичен» (знаменитое интервью Андрею Бабицкому). Если бы покойный Абу-Идрис – Басаев жил в Алжире, за подобное вольнодумство люди из ВИГ немедленно внесли бы его одним из первых номеров в списки уничтожения как ярого еретика. Хотя в рядах ИФС встречались активисты, считавшие, что демократия в принципе не чужда исламу, даже Мадани, которого принято называть самым умеренным из лидеров алжирского джихада, без сомнения ставил шариат выше любых прав и свобод, полагая, что если последние не вытекают из первого, то они лишены легитимности .

Но скоро метод борьбы, избранный алжирскими антиправительственными группировками, стал характеризоваться словом, которым все чаще обозначают идеологическое кредо наиболее заметных представителей северокавказского подполья, и которое стоит внести в записную книжку каждому, кто хочет разбираться в том, что происходит в регионе, — «такфир».

Сергей Давыдов, Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *