Сгодится ли Умаров?

Северный Кавказ после признания Абхазии и Южной Осетии: проблемы выбора

МОСКВА, 24 сентября, Caucasus Times –После формально-правового признания Россией независимости Абхазии и Южной Осетии снова оживились дискуссии о параллелях между этнополитическим самоопределением двух бывших грузинских автономий и российского Северного Кавказа. Практически сразу же после выхода указа президента Дмитрия Медведева американский сенатор Джон Маккейн заявил, что странам Запада следует подумать над признанием Чечни и республик Северного Кавказа. В конце сентября 2008 года в Грузии был с помпой открыт Конгресс народов Кавказа, главной целью которого является противодействие «имперской угрозе», исходящей от России.

Вот она ирония исторической судьбы! В конце XIX-начале ХХ века именно Тифлис рассматривался в качестве форпоста Российской империи и своеобразного центра всего Большого Кавказа. Но времена меняются. Теперь Тбилиси хочет претендовать на роль антироссийского центра. Но оставим в стороне эмоционально-лирические и ностальгические сюжеты. Проблема использования абхазско-осетинского прецедента для самоопределения Северного Кавказа требует рационального и «холодного» анализа. Автор специально не использует термин «народов Кавказа». Любой народ (включая, естественно, и русский) не обладает политической и правовой субъектностью. Перефразируя Генри Киссинджера, хочется задать вопрос: «По какому телефону позвонить, чтобы ответил народ». За народ всегда (!) говорят интеллектуальные элиты, которые и формулируют «цели народа» и говорят от его имени. А потому следует говорить о том, насколько востребован сегодня этнический сепаратизм в интеллектуальном сообществе Северного Кавказа, есть ли у него свои «знаменосцы». И если да, то, на какие точки они могут давить для реализации (естественно, успешной) своих целей и задач.

Сформулируем для этого несколько важных методологических тезисов (важных, как базис для нашего анализа). Во-первых, наличие сепаратистских настроений в любом многосоставном обществе практически неизбежно. Это – не злая воля российской «имперской власти». Сепаратизм существует и в Испании, и во Франции, и в Британии, и в Бельгии, и в Канаде, и даже в США (вспомним прошлогодний казус с самоопределением индейцев одного из штатов) и во многих странах, которые принято причислять к т.н. цивилизованному миру. Однако далеко не факт, что эти настроения обязательно должны стать доминирующими и разделяться подавляющим большинством представителей того этноса, от имени которого выступают сепаратисты. Во-вторых, идеология и практика сепаратизма не является константой. На популярность сепаратизма (или, напротив, на его непопулярность) влияют многие внутренние и внешние факторы. В-третьих, не все, что стреляет и взрывается – сепаратизм. Вспомним популярный в 1980-е гг. австралийский анимационный сериал «Вокруг света за 80 дней». Там главный герой Филеас Фог поучает своего молодого соратника Паспарту: «Котелок- это еще не мистер Фикс». Тротил, убийство, «зачистка»- это не обязательно атрибуты сепаратизма. Политическое насилие могут использовать представители других политических воззрений, в частности, радикальные исламисты.

Отсутствие мощных очагов этносепаратизма на Кавказе – это не повод для самоуспокоения. Исламский религиозный радикализм (особенно если он находится на подъеме, а он находится!) – не менее опасный вызов. Но это – принципиально иной набор проблем.

В-четвертых, наличие сепаратистских взглядов в стране вовсе не является фактом, предопределяющим войны и конфликты. В начале – середине 1990-х годов на Северном Кавказе, помимо чеченского сепаратизма, существовали и другие этнонациональные движения, которые апеллировали к идеям «самоопределения вплоть до отделения». При этом кавказские сепаратисты выдвигали проекты отделения не только от России, но и от республик, в состав которых были включены представители той или иной этнической группы. Были выдвинуты и ирредентистские проекты (например, создание Лезгистана на землях, населенных лезгинами, в Азербайджане и в российском Дагестане). В начале 1990-х годов в самой крупной северокавказской республике, например, действовала Партия независимости и возрождения Дагестана. Однако существенной роли в дагестанской политической жизни она не сыграла, а главным политическим слоганом республики со временем стала фраза Расула Гамзатова: «Дагестан добровольно в состав России не входил и добровольно из него не выйдет».

В Карачаево-Черкесии только в 1991 году было провозглашено пять республик (включая и две казачьих)! В Кабардино-Балкарии в 1991–1992 годах интенсивно шел процесс раздела республики по этническому принципу (с соответствующими опросами и с организацией референдума и «межевания земель»). Действовала Конфедерация горских народов Кавказа. Она несла на своих знаменах идеи «общего кавказского дома». Естественно, без участия российских архитекторов.

Таким образом, Чечня была лишь наиболее ярким примером этносепаратизма, поскольку в общей сложности в течение шести лет существовала вне правового и социально-политического пространства России (разве что криминальное пространство сохранялось). Если же говорить о течении конкретных конфликтов, то и здесь больше отличий. Более того, конфликт в Чечне в отличие от ситуации в Абхазии, Нагорном Карабахе или Южной Осетии не был в чистом виде этнополитическим. Противостояние Москвы и Грозного было только одним конфликтом из множества других. В 1990-е гг. далеко не все чеченские интеллектуалы и рядовые чеченцы выступали за сецессию. Разогнанный дудаевцами 6 сентября 1991 года Верховный Совет республики имел в своем составе сторонников сохранения тогдашней Чечено-Ингушетии в составе России. В начале 1990-х гг. в Чечне были внутренние конфликты (между Грозным и Надтеречным районом, куда Дудаев не смог назначить своего префекта, между республиканской властью и мэрией столицы Чечни). К слову сказать, первая кровь пролилась там еще до того, как Борис Ельцин принял решение «навести конституционный порядок». И первый российский президент ничуть не лукавил, когда говорил о том, что реакция России объясняется в первую очередь тем, что внутри Чечни разгорается гражданская война. А далее были конфликты между светскими националистами и религиозными радикалами, между сторонниками суфийского ислама и салафитами. Все они использовали друг против друга силу. И все это на фоне существования многочисленных чеченских общин за пределами республики, активного этнического бизнеса, интеллектуальной деятельности против Дудаева и Масхадова. Даже в ходе военных действий в начале 1990-х гг. чеченцы в массе своей предпочитали уезжать в Россию, а не в дальнее зарубежье.

Другие же сепаратистские или ирредентистские проекты не переросли в открытые противоборства. По словам профессора Джорджтаунского университета, автора специального исследования об этнополитическом развитии Кавказа «Призрак свободы» Чарльза Кинга, «с приходом Путина к власти автономистские и сепаратистские устремления в регионе смолкли». Не споря с самим фактом, приведенным Кингом, хотелось бы дать некоторые уточнения. «Молчание» наступило не только и не столько благодаря воле Путина и построенной им «вертикали».

Все дело в том, что этнический национализм в условиях Северного Кавказа потерпел историческое поражение (у которого много объективных предпосылок). Возможно, это — временное поражение. Вероятны (особенно при некачественной политике федерального центра) и определенные «возвратные движения». Но сегодня реальность такова. Радикальные протестные движения, обращенные против центральной российской или республиканской власти, используют не этнонационалистический (или сепаратистский), а исламистский язык. Даже Чеченская Республика Ичкерия в прошлом году была упразднена ее т.н. президентом Доку Умаровым, провозгласившим Кавказский Эмират.

Пик популярности этнического национализма пришелся на начало-первую половину 1990-х гг. Затем начался закат этого политического дискурса. Спрос на этнический национализм в начале 1990-х гг. был вызван не только «слабостью власти» (чем можно ныне говорить), но объективными обстоятельствами. Во-первых, распад любого имперского государства сопровождается и обостряется поиском «корней», обретением новой идентичности. Во-вторых, северокавказские республики в составе РФ в течение 70 лет входили в состав советского государства, с одной стороны, проводившего политику государственного атеизма, а с другой, способствовавшего правовой институционализации этничности. Религиозность запрещалась в то время, как этничность культивировалась. В начале 1990-х гг. в регионе просто не было искусных проповедников «чистого ислама» (для этого, как минимум требовалось серьезное встраивание в исламский мир, его интеллектуальное пространство). А потому исламские «радикалы», появившиеся в начале 1990-х гг. на Северном Кавказе стремились сочетать религиозную риторику с этнонационализмом.

Однако в дальнейшем этнонационализм (и этносепаратизм) утратил былую популярность. Прежде всего, следует отметить, что в условиях этнической пестроты Северного Кавказа последовательный этнонационализм (и сепаратизм в его высшей фазе) чреват конфликтами. Их в 1990-е гг. и было немало, а осетино — ингушский и российско-чеченский – лишь два наиболее острых, а потому известных. Этнонационализм не смог разрешить и ряд насущных проблем этноэлит (надежды на территориальную реабилитацию). Пришедшие к власти этноэлиты также занялись приватизацией власти и собственности, забыв об обещаниях, данных представилям «своего народа». Очень большое влияние на спад популярности этнического национализма и сепаратизма оказал и провалившийся государственный эксперимент «Ичкерия». И дело здесь в первую очередь не в российском военном вмешательстве (хотя и оно заставило многих считать издержки от сецессии). В де-факто независимой Чечне не удалось построить эффективное государство (хотя бы сравнимое с Абхазией или Нагорным Карабахом). Более того, дудаевско-масхадовская Ичкерия вела себя чрезвычайно агрессивно по отношению к соседям, что формировало у них образ России, если и как зла, то зла меньшего по сравнению с «вольной Ичкерией».

Вместе с тем в середине 1990-х гг. на Северном Кавказе сложилась радикально-исламистская среда, в которой был сформирован новый проект для региона, отличный и от советского опыта, и от провалившегося проекта по демократизации, и от этнонационализма. «Чистый ислам», как проект для Кавказа стал не результатом вмешательства внешних сил (саудовцев, пакистанцев или «вашингтонских обкомов»), а в первую очередь был порожден внутренней средой. Этот проект приобрел массовую популярность не из-за «темноты» местного населения ли их якобы исконного «провинциализма». Радикально-исламистский проект апеллировал к мировой религии (освобожденной от местных «искажений» и традиций), универсальным ценностям (вне этносов, вирдов, тарикатов, кланов). В этом проекте был сделан акцент на эгалитаризм, противодействие коррупции и социальной несправедливости. Идеологи «чистого ислама» умело использовали и психологические методы воздействия (апелляция к неуспешным слоям молодежи, лишенных возможностей для карьерного роста, получения качественного образования). И все это формировалось в условиях отсутствия внятной стратегии социального, экономического, политического развития Северного Кавказа. Нельзя сбрасывать со счетов и социально-экономический контекст. Сегодня валовый региональный продукт (ВРП) на Северном Кавказе в пересчете на душу населения существенно ниже, чем в целом по РФ. В Адыгее и в Карачаево-Черкесии он достигает 40%, в Северной Осетии и в Кабардино-Балкарии — 35-37 %, а в Ингушетии- всего 20% от среднероссийского уровня. Республики Северного Кавказа относятся либо к группе малообеспеченных, либо бедных регионов. При этом роль теневой экономики велика, как нигде в России. Теневой сектор экономики на Северном Кавказе играет в постсоветский период роль определенного буфера между старыми структурами (сформированными еще во времена СССР, прежде всего, властными элитами) и новыми рыночными реалиями. По данным экспертов, почти каждый третий житель региона занят, так или иначе, в этой сфере. В восточной части Северного Кавказа (Северная Осетия, Ингушетия, Чечня, Дагестан) эти показатели достигали в 2000-е гг. свыше 80%. На популярность исламских радикалов оказывает воздействие и зашкаливающий уровень коррупции и низкая эффективность правоохранительной системы. Это признает даже официальная власть.10 июля 2008 года в своем послании Народному собранию Республики Дагестан Муху Алиев дал жесткую критику правоохранительных структур республики: «Они не сделали правильных выводов из критики в свой адрес в предыдущих посланиях Народному собранию. Статистика показывает, что произошло заметное ослабление борьбы с экономическими преступлениями, значительно снизилось число выявленных фактов должностных преступлений, взяточничества. Коррупционные преступления, совершаемые организованными преступными группами, практически не раскрываются. Это вызывает большую тревогу в обществе».
Однако было бы неверным описывать весь протестный потенциал на Северном Кавказе, как исламистский или сепаратистский. В республиках региона осталась (хотя она слишком слаба) светская оппозиция, не связанная вообще ни с каким радикализмом, а также внутриаппаратная оппозиция, которая публично свои воззрения не высказывает.

Следовательно, говорить о том, что признание независимости Абхазии и Южной Осетии непременно вызовет обвал России, как минимум преждевременно. Как максимум, политически ангажировано. В этой связи особенно бы хотелось остановиться на таком сюжете, как моральное право признавать или не признавать кого-либо. В реальности политики и дипломаты не ищут каких-то стандартов и не думают о морали, они решают конкретное геополитическое уравнение. В 1974 году Турция оказала военную помощь туркам-киприотам, а в 2008 году признала Косово. При этом курдское движение внутри страны и за ее пределами (Иракский Курдистан) жестко подавляется, что не мешает Анкаре претендовать на вступление в «единую Европу», куда она будет принята, как только экономические и политические издержки от ее «изоляции» будут слишком обременительными для Парижа, Брюсселя и Берлина. То же самое касается и Чечни с Абхазией и Южной Осетией. Если бы две бывшие грузинские автономии располагались не в непосредственной близости от российского Северного Кавказа (как, например, Приднестровье), то и отношение к ним со стороны России было бы иным. И Чечня начала 1990-х гг., и две бывшие непризнанные республики в одинаковой степени влияли на этнополитическую ситуацию на Северном Кавказе. В одном случае для минимизации рисков требовалась борьба с сепаратизмом, а в другом — его поощрение. Просто в разных случаях Москва обращалась к разным инструментам. Не станет же маляр для покраски стен использовать рубанок, а плотник для обработки деревянной поверхности применять кисточку и краски. Однако и тот, и другой мастер, работают на высокое качество квартиры. Кавказская квартира России также требовала применения разных инструментов в конкретных исторических контекстах и политических обстоятельствах.

Спору нет, нынешняя политика на российском Северном Кавказе не может считаться удовлетворительной. Слишком велика здесь роль неформальных связей, имперских методик (речь идет о «дистанционном управлении» вместо решения задач по интеграции). Однако прямого воздействия на сепаратистские настроения признание Абхазии и Южной Осетии это не может оказать. Сепаратизм сегодня находится на спаде (не в последнюю очередь и в силу провала чеченского государственного эксперимента). Не появились в Ичкерии свои багапши и даже кокойты, а в Южной Осетии и в Абхазии не было своих басаевых и гелаевых.

Если же говорить об исламских радикалах Кавказа (типа Доку Умарова упразднившего, кстати, Ичкерию), то последние готовы рассматривать себя в качестве участников «мирового джихада» и имеют свою вполне определенную позицию по проблеме Ближнего Востока (даже если их самих и не слишком готовы поддерживать из-за рубежа). В их материалах мотивы борьбы с Израилем и еврейским миром выражены не менее четко, чем идеи противостояния «неверной России». В одной из листовок дагестанских салафитов говорится: «Выставление напоказ — иудейский метод. Иудеи весьма преуспели в своем умении разрушать народы с помощью женского соблазна и очарования». В другой «самиздатовской брошюре» кавказских исламистов под названием «Толкование величественного Корана» читаем: «Изучение исторического прошлого евреев привело мусульман к тому, что нельзя полагать больших надежд на тех, история которых состоит из подобных событий. Этот народ на протяжении длительных веков отвратился и испортился».

Следовательно, перед политиками Запада встает непраздные вопросы. Оправдана ли конфронтация с Россией по второстепенным вопросам, когда существующие третьи силы рассматривают нас в одинаковой степени в качестве своего главного врага? Заинтересован ли Запад в победе не светских националистов (которые переживают свой политический закат в северокавказских республиках), а в триумфе защитников «чистого ислама»? Подобный опыт у США уже был в Афганистане. Поддержка «борцов за свободу» в лице Раббани, Хекматьяра и даже Осамы бен Ладена закончилась для Америки 11 сентября. Конечно, за неимением Раббани сгодится Умаров, но какова от этого прагматическая польза для «свободного мира», остается неясным.

(Автор- Сергей Маркедонов, заведующий отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *