«Русский вопрос» в кавказском измерении

МОСКВА, 9 апреля, Caucasus Times — (Автор- Сергей Маркедонов, зав. отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

«Русский вопрос» на Северном Кавказе имеет два «измерения»- политическое и гуманитарное. Главное отличие «русского вопроса» от других этнополитических проблем региона заключается в том, что два его «измерения» разнесены друг от друга по времени. Они имеют четкую хронологическую привязку. «Русский вопрос» на Кавказе прошел свою «политическую» фазу в начале 1990-х гг., перейдя к середине 1990-х в фазу «гуманитарную».

Сегодня в российских средствах массовой информации (особенно в т.н. «русских регионах» Южного федерального округа) принято писать о том, что русские стали в массовом порядке покидать республики Северного Кавказа в конце 1980-х гг., а к середине 1990-х гг. их выезд превратился в фактическое бегство. На первый взгляд, против данного тезиса невозможно спорить. Эмпирические данные говорят о количественной «дерусификации» региона. В межпереписной период (1989-2002 гг.) только количество русского населения Адыгеи осталось практически на том же уровне, что было до распада СССР (в 1989 г.- 447. тыс. чел, в 2002 г.- 445 тыс. чел.). В Северной Осетии (которую считают, в том числе, и на официальном уровне российским форпостом) русское население значительно сократилось (в 1989 г. русские составляли 29, 9 % населения республики, а в 2002 г. их количество стало равняться 23, 4 %). Одними из самых «дерусифицированных» республик Северного Кавказа являются Ингушетия и Чечня. В Ингушетии в межпереписной период (1989-2002 гг.) численность русских сократилась в 6, 5 раз. Между тем по данным Всесоюзной переписи 1989 г. на территории Сунженского района Ингушетии проживало 19, 3 тыс. русских (31, 1 % населения района) в то время как ингушей — 26, 6 тыс. (42, 9 %), а чеченцев — 13, 3 тыс. (21, 5 % ).

Начиная с 1991 года, Чечню покинуло более 200 тыс. представителей русского этноса. В столице Чечни Грозном по данным на 2005 г. русских осталось всего 500 человек (не считая чиновников). В Кабардино-Балкарии, начиная с 1992 года, число выезжающих русских неизменно стало превышать количество новоприбывших. В 1993 году республику покинуло 17 252 чел., в 1994 г. — 15 094, а в 1995 г. — 14 951 чел. В межпереписной период в Карачаево-Черкесии русские из первой по численности этнической группы (42 % населения в 1989 г.) стали второй (33, 6 % в 2002 г., для сравнения количество карачаевцев в 2002 г. стало 38, 4 %). В Дагестане русское население сократилось на половину (10% населения в 1989 г. и 5 % в 2002 г.).

Однако ограничить рассмотрение динамики «русского вопроса» одними лишь количественными параметрами было бы, по крайней мере, некорректно. Требуются объяснения причин, почему русские Северного Кавказа перестали связывать свои перспективы с этим регионом. И объяснения, выдержанные не в эмоциональном тоне и не в рамках дискурса «наших бьют». Более того, принять безоговорочно тезис о массовом безоглядном «бегстве» русских с Северного Кавказа означало бы согласиться с другой, по крайней мере, спорной, мыслью об имманентной пассивности и долготерпении русского народа. Между тем, русские на Северном Кавказе вовсе не были пассивными созерцателями, ожидавшими решения собственной участи в кабинетах республиканских властей и на многочисленных митингах. В начале 1990-х гг. было предпринято немало попыток сформировать русское политическое движение на Северном Кавказе, как реакцию на распад Советского Союза, «парад суверенитетов», рост этнического национализма.

Серьезный и содержательный анализ динамики «русского вопроса» вовсе не означает призывов игнорировать и многочисленные факты дискриминации по отношению к русским на Северном Кавказе, и случаи нарушения их гражданских и политических прав. Наша задача дать ответ на вопрос, почему «русский проект» в регионе не стал серьезным (и самое главное конструктивным и стабилизирующим) фактором развития.

Прежде всего, нам следует отказаться от некоторых не вполне корректных оценок. Русские стали покидать Кавказ еще до горбачевской перестройки. Чечено-Ингушетию еще до начала разного рода «контртеррористических» операций покинуло почти 100 тыс. чел. (с 1959 по 1989 гг.). С конца 1970-х гг. наметился отток русского населения из КБР (с 1979 по 1989 гг. удельный вес русских сократился с 35,1% до 32%). Это объясняется несколькими причинами. Во-первых, «национализацией коммунизма» в республиках и автономиях тогдашнего СССР. Во-вторых, процессами сложной интерпретации (не столько официальной, сколько «повседневной») сталинских депортаций и реабилитации «наказанных народов». В-третьих, формированием «раннекапиталистических отношений» в рамках советской командно-административной экономики (подпольный характер которых обеспечивал преимущества кланово-родственным структурам).

В конце 1980-х — начале 1990-х гг. в условиях политической либерализации «русское движение» на Северном Кавказе стало одним из проявлений процесса этнонационального «возрождения». Практически во всех республиках региона активисты «русского движения» пытались найти свою альтернативу новым политическим и социально-экономическим реалиям. Во время борьбы за «суверенизацию» Адыгеи депутаты майкопского городского совета, а также районных советов Майкопского и Гиагинского районов активно выступали против выхода тогдашней Адыгейской АО из состава Краснодарского края, а также против утверждения т.н. «паритета» (пропорционального представительства в республиканском парламенте адыгейцев и «всех остальных»). В начале 1990-х гг. неоказачье движение в Сунженском районе тогдашней Чечено-Ингушетии объявило свои права на спорный Пригородный район. Они обосновывали свои претензии необходимостью восстановления справедливости, нарушенной большевистской политикой «расказачивания». В 1992 г. неоказаки поддержали руководство Северной Осетии в его конфликте с Ингушетией. В Карачаево-Черкесии представители «русского движения» даже провозгласили самостоятельные «казачьи республики». В августе 1991 г. в местах компактного проживания русских был проведен опрос населения о создании казачьей республики и почти 65 % опрошенных ответили положительно. 10 августа в Черкесске была провозглашена Баталпашинская республика, а 17 августа 1991 г. была провозглашена Зеленчукско-Урупская республика (на территории Зеленчукского и Урупского районов). В декабре 1991 г. казачий круг даже провозгласил восстановление Баталпашинского отдела в границах 1917 г. (тогда этот отдел входил в состав Кубанского казачьего войска). Впоследствии в Зеленчукском районе в течение полугода продолжалось двоевластие (атаман, избранный казачьим кругом, и назначенный официальной властью Карачаево-Черкесии глава местной администрации). Таким образом, на территории КЧР в течение полугода действовало «непризнанное государство». Вопрос о присоединении Урупского и Зеленчукского районов к Краснодарскому краю даже рассматривался на заседаниях крайсовета Кубани, но был отложен с формулировкой «вернуться к рассмотрению вопроса» в случае обострения межэтнической напряженности. В Кабардино-Балкарии в самом начале 1990-х гг. активисты «русского движения» выступали за «сецессию» районов с компактным проживанием русских (Майский и Прохладненский районы). В 1993 г. лидеры «русского движения» Кизлярского и Тарумовского районов не раз обращались к властям Дагестана с просьбой восстановить казачье самоуправление в двух северодагестанских районах, а также прекратить миграцию горцев. В июне 1993 г. неоказаки Кизлярщины обратились к российской федеральной власти с просьбой о создании отдельного национально-государственного образования на Севере Дагестана. Кизлярский горсовет выдвинул инициативу о придании двум северодагестанским районам «полномочий особой социально-экономической зоны с учетом реабилитации казачества и возрождения его традиционных методов хозяйствования». Перечисленные выше факты (и это еще далеко не все) вовсе не формируют картину тотальной пассивности среди русского населения региона. А впереди еще будут попытки укрепления неоказачьих структур, лоббирования идеи создания особого субъекта РФ — Терской области (особенно эта идея становилась популярной с началом чеченских военных кампаний в 1994 и в 1999 гг.).

Вместе с тем, следует признать, что нигде на Северном Кавказе не получилось «второго Приднестровья», а русские проекты (начиная от казачьих республик и заканчивая попытками создания миграционных «кордонов») не увенчались успехом. Выезд русского населения из республик Кавказа к середине 1990-х гг. значительно интенсифицировался. В 2002 г. из 89 пунктов Кизлярского р-на (где к 1989 г. они составляли порядка 50 %) русские не проживали в 22, из 24 пунктов Тарумовского р-на русских не было в 5, в 12 их численность незначительна.

С этого же времени как политический проект «русское движение» на Кавказе стало достоянием истории. Так почему же у русских не получился свой «парад суверенитетов». Во-первых, «русское движение» не смогло найти ни стратегических, ни ситуативных союзников. Казалось бы, в начале 1990-х гг. у русских и ногайцев на Северном Дагестане было немало точек соприкосновения (дошло даже до провозглашения Казачье-Ногайской республики в ноябре 1990 г.), однако стремление поставить «чистоту крови» выше прагматизма сыграло с «русским проектом» злую шутку. Русские активисты на Кавказе не смогли оценить и до конца понять статусную эволюцию в регионе. Русских перестали рассматривать как «старшего брата». Более того, по отношению к ним стали преобладать реваншистские настроения. В данной ситуации «русский проект» не должен был строиться как изначально конфликтогенный. Увы, но в начале 1990-х гг. он стал именно таким. Ставка на такие исторические символы, как казачество и апелляция к славному прошлому «рыцарей Терека» отталкивала от «русского проекта» и таких потенциальных его союзников, как осетины или те же ногайцы. Увы, но «русский проект» оказался слишком «историчным». Он был обращен не в будущее, а в прошлое. Во-вторых, активисты «русского движения» оказались не готовы (почему — другой вопрос) к использованию правозащитного языка. Сделав акцент на этничности (только в отличие от республиканских этнократов на русской этничности), они не смогли вписать нарушения прав русских в общий контекст нарушений прав человека в России. Не смогли они апеллировать и к гражданскому национализму как противовесу разного рода «этнобесию» (термин Льва Аннинского). Все это сделало «русский проект» неконкурентоспособным в борьбе с этнократическими элитами Северного Кавказа. В этой конкуренции русские лидеры уповали на помощь Москвы. Начиная с времен колонизации Степного Предкавказья в конце 15 столетия, русские привыкли ощущать себя «авангардом империи». Начиная с 1991 года, такого сигнала (равно и никакого другого) Москва не стала посылать. Лишенные поддержки сверху (и административной, и идеологической, и материальной) русские движения оказались не в состоянии противостоять региональным кланам (которые могли рассчитывать во-первых, на фактор этнической и кровно-родственной солидарности, а во-вторых, учитывать интерес Кремля). Федеральный центр, не заинтересованный в полноценной интеграции региона, ограничиваясь лишь внешним контролем за северокавказским «административным рынком», был готов не к тому, чтобы патронировать «русском проекту», а к поддержке региональных бюрократических кланов. «Русский проект» оказался не в ладах и с демократией. Воспринимая политическую либерализацию и демократизацию, как причину снижения социального статуса русских, лидеры «русского движения» не учли, что с помощью демократии они могли бы противостоять этнократической «приватизации власти» в республиках Северного Кавказа. Вместо этого многие из них предпочли, начиная с середины 1990-х гг. пойти на службу этнократическим режимам, получить свой кусок «властного пирога» и свести «русскую проблему» к достойному представительству своей этнической группы у руля власти и при дележе республиканского имущества. Таким образом, многие лидеры «русского проекта» были готовы бороться не против принципов этнократии, как таковых, а лишь против «не нашей этнократии».

Против «русского проекта» сработала и экономика. Крах советской индустрии (на которой и было занято большинство русского населения), и как следствие закрытие крупных заводов и целых отраслей, массовые сокращения также способствовали тому, что многие русские оказались в положении аутсайдеров, были вынуждены искать лучшей доли за пределами Кавказа.

Таким образом, русские на Северном Кавказе не получили системной поддержки со стороны собственных лидеров, сделавших ставку на защиту их гражданских и политических прав. После 1995-1996 гг. «русский вопрос» стал вопросом выживания, превратившись в гуманитарную проблему (скорее, человеческую проблему маргиналов — одиночек) «Русский проект» не стал программой по вхождению русских кавказцев в новые социально-политические и социокультурные реалии. Не стал он и современным ответом на современные же вызовы. Вместо этого были на свет божий извлечены исторические воспоминания о том, как генералы Засс и Бакланов гонялись по горам за имамом Шамилем. Следствием стала «дерусификация» Северного Кавказа. Процесс опасный, если принять во внимание несколько факторов. Во-первых, русские в наибольшей степени были втянуты в такие сферы, как фундаментальная наука, технологичное производство. Во-вторых, они в гораздо меньшей степени (по объективным причинам, т.к. многие из них имели не слишком большой стаж проживания в регионе) были втянуты в систему кланово-родственных отношений. В-третьих, в условиях полиэтничного региона и сильного укорененного «культа этничности» русские могли бы стать «цементирующим» элементом на Кавказе. Процесс «дерусификации» опасен и тем, что внутренние «эмигранты» начнут (и многие уже начали) сведение счетов с представителями «кавказской национальности». Примеров тому мы можем найти немало в новейшей истории Ставропольского и Краснодарского краев, Ростовской области, где вчерашние беженцы из Грозного, выходцы из Кизляра и Моздока, Прохдладного и Черкесска занимают вакантные должности в милиции и в администрации. Таким образом, «русский вопрос» Северного Кавказа экспортируется вглубь страны.

Однако «русскую проблему» Северного Кавказа невозможно разрешить без преодоления сложившегося регионального апартеида (Кавказ для кавказцев, Кубань для казаков, Москва для москвичей), партикуляризма местной власти и национализации власти федеральной. До тех пор, пока российская власть будет напоминать огромный бюрократический рынок, о правах человека и гражданина (русского в Грозном или чеченца в Москве) можно будет забыть!

Сергей Маркедонов, специально для Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *