Россия – кавказское государство

МОСКВА, 4 мая, Caucasus Times — (Автор- Сергей Маркедонов, заведующий отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

Южный Кавказ (или Закавказье, как называли этот регион в советский период)- регион специфический хотя бы потому, что здесь российская дипломатия в минимальной степени готова к уступкам и компромиссам. Напротив Россия стремится сохранить эксклюзивную роль в урегулировании «замороженных конфликтов», не допустить к этому процессу других «честных маклеров». В начале 1990-х годов Россия без долгих колебаний отказалась от территориальных претензий, хотя в этнокультурном отношении Северный и Восточный Казахстан, Крым или Донбасс гораздо ближе России, чем Грузия или Азербайджан. Из того же Казахстана в начале 1990-х гг. уехало почти 1 млн. чел. этнических русских, что не мешало впоследствии рассматривать это государство в качестве главного «евразийского партнера» Москвы. Более того, многомиллионные русские общины Украины и Казахстана были инкорпорированы в состав этих государств без какой-либо агрессивной реакции со стороны Москвы. Даже в период «позднего Ельцина» оппозиционная по своему составу Государственная Дума ратифицировала российско-украинский межгосударственный договор.

Намного более пассивной была российская политика на прибалтийском направлении, несмотря на крупные русские общины Латвии и Эстонии. В гораздо меньшей степени (по сравнению с Южным Кавказом) Россия вовлечена в политические процессы в Центральной Азии. В 2001 году Россия дала «добро» на проникновение в регион американцев, а сегодня не слишком то препятствует китайскому «освоению» региона. Даже в то время, когда покойный ныне президент Туркменистана Сапармурат Ниязов (Туркменбаши) осуществлял откровенно антирусскую внутреннюю политику, позиция Москвы была «политически корректной». В случае с Приднестровьем РФ готова к интернационализации конфликтного урегулирования (сегодня по факту в этой остывшей «горячей точке» действует не одна, а две страны-гаранта Украина и Россия). И хотя отношений между Россией и Молдовой также оставляют желать лучшего, Москва хотя бы в риторике готова к ревизии своей политики санкций, направленных против Кишинева.

Но на Южном Кавказе у России другие, более высокие ставки. Ни один вопрос не заставлял российских представителей в ООН демонстративно покидать заседания Совета безопасности. Дискуссия по перспективам грузино-абхазского урегулирования, имевшая место 11 апреля 2007 года, создала такой прецедент. C первых дней своего существования посткоммунистическая Россия обозначила Южный Кавказ, как зону своих приоритетных стратегических интересов. Российская Федерация в качестве правопреемника СССР претендовала на особую роль в кавказской геополитике. И сегодня у многих российских и зарубежных экспертов вызывает недоумение та настойчивость, с которой Москва стремится сохранить свое политическое доминирование в этой части постсоветского пространства.
Между тем российское доминирование на юге Кавказа не является вопросом ее «имперского возрождения». Обеспечение стабильности в бывших республиках Закавказья – принципиальное условие для мирного развития внутри самой России, сохранения ее государственной целостности. Россия – кавказское государство. И данный тезис – не красивая метафора. 7 субъектов РФ находятся непосредственно на территории Северного Кавказа, а еще 4 на территории Степного Предкавказья. Территория российского Северного Кавказа по своим размерам превышает площадь всех независимых государства Южного Кавказа.

Практически все этнополитические конфликты на территории Юга России имеют тесную связь с конфликтами в бывших советских республиках Закавказья. Радикализации этнонационалистических выступлений в Кабардино-Балкарии (КБР) в 1992 году способствовал начавшийся грузино-абхазский вооруженный конфликт. Конгресс карабдинского народа (ККН) высказался в поддержку абхазских сепаратистов. Началось формирование добровольческих отрядов для участия в грузино-абхазском конфликте на абхазской стороне. ККН поддержала другая организация, исповедовавшая общекавказский национализм — КГНК (Конфедерация горских народов Кавказа). Формирование незаконных вооруженных формирований было запрещено властями Кабардино-Балкарии. Такое решение вызвало протест со стороны радикальных кабардинских этнонационалистов, прошли столкновения активистов ККН и КГНК с милицией. В сентябре 1992 г. со стороны ККН прозвучали лозунги о выходе Кабарды из состава России и о выводе с её территории российских войск и частей спецназа. Ситуацию в Нальчике удалось разрешить лишь в октябре 1992 года после волевых действий президента республики Валерия Кокова и центральной российской власти. Борьба Абхазии против Грузии в 1992-1993 гг. получила поддержку со стороны Международной черкесской ассоциации и Конгресса кабардинского народа. Фактически официальную поддержку Абхазии оказал и президент Республики Адыгея Аслан Джаримов. Поддержка Абхазии этнонационалистическими движениями и республиканскими лидерами северокавказских субъектов РФ не могла не оказать существенного влияния на российскую политику на грузино-абхазском театре. Во многом боязнь повторения «чеченского сценария» в других кавказских нацреспубликах в составе России способствовала появлению «абхазского крена» в ее действиях.
И сегодня министром обороны Республики Абхазия (он одновременно занимает пост вице-премьера, притом, что это — не калька с «ивановского казуса» в России, Сергей Багапш назначил Сосналиева министром обороны и вице – премьером до аналогичного кадрового решения в Москве) является этнический кабардинец Султан Сосналиев. Бывший полковник Советской Армии, в годы грузино-абхазского вооруженного конфликта 1992-1993 гг. зарекомендовал себя как эффективный военачальник. Сосналиев стал министром обороны Абхазии вторично. За участие в военных действиях против грузинских войск правительство Ардзинба отметило Сосналиева званием генерала и орденом Леона (высшим орденом Абхазии). Сосналиев принимал самое деятельное участие в разработке плана по штурму Сухуми в сентябре 1993 года.

В ходе Кодорского кризиса 2006 года в Абхазию приезжало около 120 человек из КБР. Сергей Багапш, президент Абхазии вел с ними переговоры, проводил обсуждения на предмет возможного их участия в защите Абхазии случае силового давления Грузии. В 2006 году Союз абхазских добровольцев в Адыгее объявил о самороспуске. Но интересна мотивировка — «чтобы не дублировать работу государственных и других общественных структур». При самороспуске было также объявлено, что верность Абхазии остается главной чертой участников бывшего уже Союза. В случае силового решения абхазской проблемы на сторону Абхазии встанут и представители адыгских общественных организаций из Карачаево-Черкесии (черкесские и абазинские организации) и даже отдельных представителей власти. Во время обострения ситуации в Кодори Абхазию посетил глава Абазинского района Карачаево-Черкесии (КЧР) Уали Евгамуков. Он заявил о необходимости поддержки граждан России в Абхазии в случае военного обострения ситуации.

Схожая ситуация и в Южной Осетии. В России нет, и не было Северной Аджарии, а потому российская реакция на свержение экс-главы аджарской автономии Аслана Абашидзе была не в пример той, которая была сделана на попытку цхинвальского блицкрига Грузии в 2004 году. Тбилиси постоянно апеллирует к проблеме грузинских (точнее, мегрельских) беженцев из Абхазии. Но фактически замалчивает исход осетин из Грузии в начале 1990-х гг. В довоенной Грузии за пределами Южной Осетии проживало около 100 тыс. осетин. В бывшей же Юго-Осетинской АО (по данным на 1989 г.) насчитывалось 63, 2 тыс.чел. осетин. Они были на пятом месте среди этнических сообществ республики после грузин, армян, русских и азербайджанцев. Их общее число превышало численность компактно проживавших абхазов (по последней Всесоюзной переписи 1989 г. численность абхазов равнялась 93 тыс. чел.). До военных действий 1990-1992 гг. осетины проживали главным образом в Тбилиси (33.318 чел.), Цхинвали (31.537 чел.), Гори (8.222 чел.), Рустави (5.613 чел.). Сейчас численность осетин в Грузии составляет около 30 тыс. чел. Об их реальном положении трудно судить, поскольку соответствующий мониторинг практически не проводится, а доверять заявлениям официального Тбилиси о полном соблюдении прав и свобод осетин-граждан Грузии сегодня нет никаких оснований. Между тем практически все беженцы из внутренних областей Грузии (а к ним в ходе боевых действий добавились и жители Южной Осетии) обосновались в российской Северной Осетии (включая и Пригородный район, территорию спора между этой республикой и Ингушетией). Именно эта категория населения Северной Осетии оказалась наиболее восприимчива к националистической риторике северо-осетинских политических лидеров начала 1990-х гг. В ходе осетино-ингушского конфликта 1992 года (первого вооруженного противоборства на российский территории) выходцы из внутренних областей Грузии и Южной Осетии сыграли весьма значительную роль. В этой связи становится понятна жесткая реакция российского руководства на любые жесткие действия и милитаристскую риторику Тбилиси (например, заявление экс-министра обороны Грузии Ираклия Окруашвили по поводу встречи нового года в Цхинвали). Новые волны беженцев на территорию Северной Осетии еще больше «заморозят» непростые осетино-ингушские отношения.

Выдавливание из Грузии кварельских аварцев в результате этнонационалистической политики Звиада Гамсахурдиа в начале 1990-х привело к завязыванию конфликтного узла на севере Дагестана. Аварцы, переселившись в Ногайский, Кизлярский и Тарумовский район Дагестана, вступали в конфликт с русскими и ногайцами. Для многих русских жителей северной части Дагестана расселение кварельских аварцев в районе Южно-Сухокумска рассматривалось не иначе, как продуманная акция республиканского руководства по созданию буфера между Кизлярщиной и Ставропольем. Самими же кварельскими аварцами такое переселение также воспринималось неоднозначно, поскольку их, жителей горных долин разместили в степной зоне, климатически резко отличавшейся от их прежней среды проживания. Как следствие – отток русского населения из северных районов Дагестана.
Проблемы этнонационального развития дагестанских народов Азербайджана (лезгины, аварцы) находятся в сфере пристального внимания властной элиты Дагестана. «Чеченский фактор», а также конфликт из-за Нагорного Карабаха на протяжении всех 1990-х существенно ухудшал двусторонние российско-азербайджанские отношения. Разрешение «чеченского вопроса» не в последнюю очередь зависит от стабилизации ситуации в Ахметском районе Грузии (Панкисское ущелье).

Таким образом, обеспечение безопасности на российском Кавказе немыслимо и неотделимо от стабильности в Грузии, Армении и Азербайджане. Именно поэтому с момента распада СССР РФ взяла на себя бремя геополитического лидерства на Южном Кавказе. В декабре 1991 г. в Содружество независимых государств (СНГ) вошли Россия, Армения и Азербайджан. В 1994 г. к СНГ присоединилась Грузия. СНГ задумывался как площадка для интеграционных проектов республик бывшего СССР. Однако степень эффективности этого института вызывает серьезные сомнения, как у российских, так и у зарубежных экспертов. «Кавказская секция» СНГ быстро разошлась по группировкам, имеющим собственные экономические и геополитические интересы, зачастую не пересекающиеся. Попыткой выстроить интеграционную стратегию в сфере безопасности стало заключение Договора о коллективной безопасности (ДКБ) 15 мая 1992 г. Договор подписали такие кавказские державы, как РФ и Армения. В сентябре 1993 г. к ДКБ присоединились Азербайджан и Грузия. ДКБ вступил в силу в 1994 г. Устав Договора предполагал совместные действия государств-подписантов по отражению военной агрессии против одного из участников ДКБ. Однако, как и СНГ, ДКБ не стал действенным инструментом кавказской геополитики. В 1999 г. лидеры Азербайджана и Грузии отказались от пролонгации договора и вхождения в ОДКБ (Организация Договора о коллективной безопасности, создана в 2002 г.). Впоследствии они не единожды констатировали декларативный характер ДКБ.

Более действенным инструментом российского влияния на юге Кавказа являются миротворческие операции, проводимые РФ. С июля 1992 г. Россия осуществляет миротворческую миссию в зоне грузино-осетинского конфликта, а с июля 1994 г. – в зоне грузино-абхазского конфликта. Осенью 1993 г. с помощью сил Группы российских войск в Закавказье (ГРВЗ) была остановлена внутригрузинская гражданская война между сторонниками Шеварднадзе и свергнутого президента Звиада Гамсахурдиа. При этом эффективность российских миротворческих операций оказалась намного выше аналогичных мероприятий США и их союзников в Сомали, Руанде или Косово. Российская дипломатия сыграла значительную роль в урегулировании армяно-азербайджанского конфликта из-за Нагорного Карабаха (разработка конкретных мер по прекращению огня в 1994 г.). Именно российские миротворцы смогли обеспечить возвращение порядка 50 тыс. беженцев мегрелов в Абхазию (по сухумским данным эта цифра составляет 70 тыс. чел.). Они же не допустили массовых этнических чисток и депортаций в Южной Осетии.
Между тем российское миротворчество и военное присутствие на территории государств Южного Кавказа воспринимается в Грузии, Армении и Азербайджане неоднозначно. Если в Армении российское военное присутствие рассматривается как фактор обеспечения национальной безопасности, то в Грузии оно видится как акт «оккупации и аннексии». В ноябре 1999 г. на Стамбульском саммите ОБСЕ РФ и Грузия пришли к договоренности о выводе с территории Грузии российских баз. В 2006 г. начался «окончательный вывод» российских военных баз с грузинской территории. Сегодня грузинский истеблишмент ведет борьбу за вывод российских миротворцев из зон «замороженных конфликтов». Российское военное присутствие в Азербайджане по сравнению с Грузией и Арменией минимально. Фактически речь идет о единственном объекте – Габалинской РЛС (радиолокационной станции). РЛС, расположенная на южном склоне Кавказского хребта, играет важную роль для обороны южных рубежей РФ. В январе 2002 г. лидеры России и Азербайджана подписали соглашение, по которому российская сторона возьмет в аренду (сроком на 10 лет) базу «Дарьял» рядом с Габалой за 7 млн долл. США в год.
В начале 1990-х представители российской политической, деловой элиты, силовых структур на кавказском направлении имели определенную фору перед их коллегами из США, Турции, Ирана, стран Европы. Советское прошлое объединяло российских чиновников, бизнесменов и лидеров новых независимых государств. Однако, начиная с середины 1990-х гг., российское геополитическое преимущество постепенно исчезало. Сработал инерционный эффект. В российском руководстве преобладало мнение о том, что бывшие советские республики «по умолчанию» будут придерживаться пророссийской ориентации. Принцип «национального эгоизма» всерьез в расчет не принимался. Но, прежде всего, российская элита не смогла предложить Грузии, Армении и Азербайджану привлекательный модернизационный проект. В результате пророссийская ориентация стала ассоциироваться с просоветской, что не способствовало усилению позиций РФ на юге Кавказа. Сегодня помимо квазисоветского проекта Москва пытается общаться с бывшими союзными республиками посредством политики «энергетического империализма», которая пока еще нигде не принесла РФ успехов (напротив она способствовала отдалению Грузии и Азербайджана, их консолидации и усилила изоляцию нашего стратегического партнера- Армении).

Таким образом, «инерционное» развитие российской политики на Кавказе себя исчерпало. России предстоит, во-первых, вести конкурентную борьбу с американскими и европейскими проектами (в которых заинтересованы проигравшие стороны региональных конфликтов), во-вторых, продолжить политическое разрешение «замороженных» этноконфликтов. И все это в условиях, когда советский «запас прочности» исчерпан, к власти пришли и еще придут новые поколения политиков, никак не связанных с Россией и уж тем паче с Советским Союзом. Россия будет иметь дело с «поколением Саакашвили», то есть с людьми, более амбициозными и не имеющими страха перед «великой державой». Поэтому сегодня у России на юге Кавказа выбор как никогда невелик. Надежды на абсолютное политическое доминирование следует отложить до лучших времен. Сейчас необходимо срочно обозначить приоритеты российской политики в регионе, озвучить их и последовательно защищать. Россия должна четко определить пределы своих возможных уступок и отступлений, увязав их с безопасностью на российском Северном Кавказе. Российское присутствие на юге Кавказа (включая и военный формат) не является вопросом ее «имперского возрождения». Обеспечение стабильности в бывших республиках Закавказья – принципиальное условие для мирного развития внутри самой России, сохранения ее государственной целостности. Но наши «особые» интересы (и даже политическую неуступчивость) необходимо обосновывать на языке, принятом в США и Европе. Хотя бы потому, что это современный политический язык. Таким образом, российская кавказская политика должна, наконец, приобрести смысл и самоценность, а не выступать в роли падчерицы политики советской. Россия на юге Кавказа сегодня не может «сосредоточиваться», она должна действовать. Увы, но «агентов» этого действия на российском политическом небосклоне сегодня не видно…

Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *