Опасная игра терминов и ее последствия: часть 3 – мусульманский экстремизм

ПРАГА, 3 июля, Caucasus Times — Особенность вопроса мусульманского экстремизма состоит в том, что сам термин «экстремизм» используется аналитиками вполне корректно (ввиду очевидной трудности его перетрактовки), однако, сильные сомнения вызывает становящаяся ныне популярной связка: экстремизм – радикализм – фундаментализм. Такую нелепую связку мы встречаем, в частности, в публикации доктора А.А. Игнатенко, озаглавленной «Эндогенный радикализм в исламе» (http://www.i-r-p.ru/page/stream-library/index-2488.html) на сайте возглавляемого им Института Религии и Политики. Вот что мы читаем в первых же строках статьи: «События последней трети XX века заставили ученых, политиков, военных, религиозных деятелей искать объяснение так называемому радикальному исламу (он же исламский фундаментализм, он же исламский экстремизм, он же исламизм)». Возможно, я предвзято отношусь к г-ну Игнатенко и на самом деле он прав, что перечисленные им явления суть вещи одного и того же порядка? Не будем торопиться с выводами и прочтем его же текст — всего несколько последующих строчек, где сказано: «Подобное объяснение могло бы стать отправным пунктом для решения проблем, которые обострились… везде, где в настоящее время действуют движения, партии, группировки, ориентированные на изменение status quo (в политической, социальной, экономической, геополитической сферах) с использованием радикальных, насильственных методов и руководствующиеся (или, как нередко утверждают противники этих движений, «прикрывающиеся») исламом, точнее, определенными положениями, почерпнутыми в нормативном наследии этой религии и соответствующим образом интерпретированными.» Извиняясь перед уважаемым читателем за объемную цитату, отметим определенные выводы, на которые она наталкивает.

Первое. Фундаментализм – экстремизм – радикализм – исламизм (что в глазах автора одно и то же) непременно подразумевает использование насильственных методов для достижения поставленных целей.

Второе. Ислам в его классической форме не может не быть агрессивно-насильственной идеологией, поскольку автор пишет: «…с использованием радикальных, насильственных методов и руководствующиеся (или, как нередко утверждают противники этих движений, «прикрывающиеся») исламом, точнее, определенными положениями, почерпнутыми в нормативном наследии этой религии и соответствующим образом интерпретированными.». То есть, автор, поставив слово «прикрывающиеся» в кавычки и сославшись на происламских противников экстремизма в третьем лице, сам не причисляет себя к лагерю тех, кто полагает, что ортодоксальный ислам вполне совместим с современным демократическим обществом, считая, что мусульманские экстремисты не «прикрываются» исламом, а де-факто руководствуются им.

Это – только один из множества примеров, но весьма показательный: на сайте Института Религии и Политики мы читаем, что ИРП – независимая негосударственная и некоммерческая организация, однако, список его попечителей весьма впечатляет (http://www.i-r-p.ru/about_institute.html): здесь и председатели комитетов Госдумы по безопасности и делам общественных и религиозных организаций, и Первый зам. Ген. Директора ИТАР-ТАСС – то есть, ключевые фигуры, которым предстоит формировать отношение масс к исламу и мусульманам (через центральные СМИ) и затем редактировать законы, регламентирующие свободу совести и гражданские свободы мусульман в современной России. Таким образом, приведенные мною цитаты есть, по сути дела, научное (точнее – псевдонаучное) обоснование г-на Игнатенко для санкций на любые репрессивные меры против ислама и мусульман. Пока еще в современной России мы не наблюдаем массовых мусульманских погромов, пока еще для мусульман не написаны свои «нюрнбергские законы», но принятие позиции ИРП вполне позволяет предположить, что они не за горами, как и новая «хрустальная ночь», и новые печи концлагерей. Ведь утверждается, что террористы не «прикрываются» исламской терминологией, а руководствуются Исламом, следовательно, Ислам сам по себе является религией если и не напрямую враждебной государству, то социально опасной.

Отголоски этой пропаганды мы уже наблюдаем на Кавказе, где по надуманным обвинениям люди томятся в застенках из-за подозрений (!) в связях с ваххабитами, взять хотя бы для примера дело пятигорского имама Абдуллы Степаненко (см. материалы на www.islam.ru). Я категорически убежден в том, что для подобной точки зрения на Ислам нет оправдания, однако, может быть, допустимо хоть какое-то понимание приведенной выше позиции? Попробуем разобраться объективно, с точки зрения не адепта определенной религии, а теоретической науки.

Мы уже писали о фундаментализме как о движении за возвращение к истокам религии (fundamentals). Следовательно, если демократические ценности современного цивилизованного общества действительно несовместимы с основами мусульманства, то и исламский фундаментализм должен быть автоматически признан радикальным, не признающим компромиссов движением, готовым на любые крайние меры ради насаждения своей идеологии насильственным путем. Но каковыми предстают перед нами истоки ислама в свете не только личности его основателя, пророка Мухаммада, но и оставленной им традиции, основанной на Божественном Откровении – Коране? Иными словами, какие принципы лежат в основе первоначального Ислама, к возвращению в лоно которого (как мы уже упоминали в частях 1 и 2 данного очерка) призывают все без исключения мусульманские течения? Каков он – подлинный фундаментализм, а не тот, которым прикрываются (я продолжаю настаивать на этом слове) современные экстремисты?

Мы читаем в Коране: «Нет принуждения в религии» (2:256), «А если бы пожелал твой Господь, то уверовали бы все люди на земле – так неужели ты будешь принуждать их, покуда они не уверуют?» (10:99), см. также 18:29, 22:78. Также мы читаем: «Призывай на путь Господа твоего мудростью и наилучшим увещеванием, и спорь с ними посредством превосходящих их доводов, поистине, Господь твой лучше осведомлен о тех, кто сбился с пути, и лучше осведомлен о тех, кто находится на прямом пути» (16:125). Таким образом, еще в мединский период, предшествовавший окончательному завоеванию мусульманами Мекки, когда Ислам официально утвердился по всей Аравии, Кораном были предписаны следующие положения: свобода совести, свобода слова и религиозных диспутов, категорический запрет на насильственные методы обращения в свою религию. К тому же, Коран не только допускает инакомыслие, но и указывает на его неизбежность.

Возможно, мы найдем в традиции пророка (сунне) некоторые положения, позволяющие иначе истолковать кораническое откровение? В биографии пророка (сире), основанной на самых аутентичных преданиях, мы читаем о завоевании мусульманами Мекки. После очищения храма Каабы от языческих идолов, пророком Мухаммадом лично была объявлена всеобщая амнистия для всех язычников, в том числе – и для тех, которые участвовали в битвах против мусульман (примеры — Хинд или Абу Суфиан), поскольку война окончена и установлен мир. Но даже во время боевых действий Коран предписывает накормить обездоленного, сироту и пленного (76:8), а также допускает возможность освобождения пленных (8:70). И это – за 1300 лет до принятия Женевской конвенции.

Да, было бы в высшей степени наивным утверждать, что изначальный Ислам – это модель современного демократического общества. Однако, из приведенных выше положений все без исключения выдающиеся мусульманские ученые до сегодняшнего дня продолжают издавать фетвы о неприменимости шариатского уголовного (худуд) и ряда положений административного права (фикх) в неисламских странах (см. фетвы суннитов Йусуфа Аль-Кардави или шейха Тантави, ректора университета Аль-Азхар, а также предписания для мусульман, проживающих в немусульманских странах крупнейших современных шиитских лидеров – Систани или Ширази). То есть, независимо от того, насколько внутренняя структура исламского общества соответствует современной демократии, мусульманин в неисламском государстве обязан на основании религиозного откровения не вступать в противоречия с его законодательством (если только оно, в свою очередь, не заставляет его отказаться от определенных столпов религии). То есть, если для мусульманина в государстве созданы все условия для практики религии на индивидуальном уровне (что мы и наблюдаем в современной Европе или в США), то он не имеет религиозных оснований быть нелояльным такому обществу. Первым примером может послужить делегация мусульманских беженцев, отправившаяся в поисках убежища от преследования мекканских язычников в Эфиопию. Получив убежище, мусульмане не только не вели агрессивной пропаганды, но всячески подчеркивали перед лицом правителя (негуса) общность своей религии с доктринальными основами принятого в стране Христианства (они изложены в 19 суре Корана «Марйам», повествующей о Деве Марии и факта чудесного непорочного зачатия Иисуса Христа).

Наконец, Кораном утверждается принцип демократических выборов лидера (шура, см. суру 42), а ближайшим сподвижником, двоюродным братом и зятем Пророка – Али в его речах, составивших сборник «Нахдж-уль-балага» («Вершина красноречия») выдвигается ряд квалификационных требований к кандидату (см. также суннитские источники – сборники хадисов Бухари, Муслима, Тирмизи, историю Ибн Касира, комментарии к Корану Табари и Куртуби, объясняющие причины ниспослания определенных коранических аятов – асбаб-ун-нузул, и проч.).

Пожалуй, приведенных аргументов достаточно, чтобы утверждать: подлинный мусульманский фундаментализм (усулийа, fundamentalism) не имеет ничего общего с радикальными, насильственными методами. Да, проблема мусульманского радикализма и экстремизма существует. Это – болезнь, симптомы которой требуют отдельного исследования. Однако, какова связь между экстремизмом и фундаментализмом? Как выясняется, только формальная: мусульманские радикалы прибегают к политически выгодным фундаменталистским формулировкам, четкость и понятность которых позволяют легче вербовать сторонников, а прикрытие целенаправленно перетолкованными цитатами из первоисточников – оправдать свою программу и методы ее осуществления. Человеку непосвященному и в самом деле нелегко во всем этом разобраться, но разве не для того в демократическом, мультикультурном сообществе и существует наука, чтобы внести ясность в вопрос и отделить пшеницу от плевела? Однако, в современной России, похоже, все наоборот. Доктор Игнатенко, профессиональный исламовед, свободно владеющий арабским языком, не мог не знать приведенных мною первоисточников. Следовательно, приводя уравнение: экстремизм=фундаментализм он сознательно лжет. Какова конечная цель этой лжи? Отойти от классического Ислама в угоду марионеточному модернизированному под лояльность правящей идеологии «исламу» нынешних духовных управлений? Но мы уже показывали (см. части 1 и 2 данного очерка), во что может вылиться исламский модернизм, объективно доказав реформаторскую сущность таких движений, как ваххабизм, партия «Хизб-ут-Тахрир» или даже «Аль-Каида». То же можно утверждать и относительно движения «Братья-мусульмане» в Египте и идей Саида Кутба. Так в чем же дело? Неужели российские пропагандисты (после приведенных доводов мне слишком трудно называть их исследователями) не понимают, что критикой мусульманской ортодоксии они навлекают колоссальный риск на стабильность того общества, среди которого имеют честь проживать? Ответ кроется в одном-единственном аспекте, освещенном в приведенной нами коранической цитате (16:125): классический Ислам на уровне божественного откровения предписывает свободу слова и допускает независимость мышления. Вещи, естественные для демократического общества, недопустимы для общества идеологического. Поэтому легче иметь под рукой марионеточные муфтияты, состоящие из разношерстных послушных реформаторов, нежели неконтролируемые государством ячейки независимого интеллектуального Ислама. В результате борьба за становление тоталитарной системы дает обратную реакцию и оборачивается расцветом оппозиционного исламского радикализма, за противостояние которому так ратует г-н Игнатенко.

Простой пример: массовые репрессии против ваххабитов на Северном Кавказе, в ходе которых в жернова репрессивной машины попадают и правые, и виноватые (вспомним «дутое» дело имама Степаненко) – с одной стороны. С другой стороны: изгнанный из Карачаево-Черкесии за ваххабизм одиозный деятель Мухаммад Карачай прибывает в Москву, где вскоре занимает должность Генерального секретаря Совета Муфтиев России, открыто исповедуя свои взгляды и борясь со всяким инакомыслием (эти факты приводит вполне проправительственный российский исследователь Роман Силантьев, см.: http://www.fondiv.ru/articles/133/). Или, например, фигура Гусмана Исхакова, бывшего ректора Исламского Университета в Казани, изгнанного за некомпетентность и ваххабизм (см. обращение Фарида Салманова относительно пропаганды ваххабизма, ведущейся Духовным управлением РТ, опубликованное в «Российской газете»: http://www.rg.ru/anons/arc_1999/0925/2222.htm). Насколько по-ваххабитски звучит его следующее высказывание относительно новообращенных мусульман: «Меня, как муфтия, не радует, что русские принимают Ислам. Каждый пусть держит свою паству, сеет в своем огороде. Да и потом, примеры русских, перешедших в Ислам, не слишком обнадеживающие: у них обычно повышенная агрессивность, да и менталитет у них совсем другой. Мне кажется, что каждый должен свои исконные обычаи, нравы, традиции хранить» (см. http://www.blagovest-info.ru/index.php?ss=2&s=7&id=6417&print=1).? Что-то не вяжется схема с доводами обвинителей. Данное представление об Исламе как о «татарской национальной религии» несовместимо ни с «экспортным вариантом ваххабизма» – салафизмом, ни с классическим ваххабизмом Саудовской Аравии, связанным с арабской национальной идеей и ее противопоставлением турецкой идее (а ведь именно с турецким народом татары всегда подчеркивали свою особую языковую и культурную общность). Национализму и некомпетентности г-на Исхакова и в самом деле нет оправдания, и его отстранение от должности можно было бы считать справедливым, если бы не абсурдность предъявленного обвинения. Исхаков пострадал не за свой радикализм, а из-за клановых разборок внутри Республики Татарстан, имеющих к религии опять же чисто формальное отношение.

Итак, или ваххабизм Исхакова недостаточно радикален, или, напротив, его реформистские взгляды оказались настолько экстремистскими, что их не потерпели даже в Татарстане, предъявив формальное обвинение в ваххабизме, поскольку обвинение в религиозном реформаторстве пока по действующему российскому законодательству не влечет за собой никакой ответственности, и, следовательно, лишило бы оппонентов Исхакова рычагов административного давления. Но если де-факто опальный ректор пострадал за радикальные реформы, то каким образом можно здесь увязать радикализм и фундаментализм, тем более – поставить между ними знак тождества?

Так за что или против чего идет борьба в области современного российского Ислама? Какова реальная мотивировка действий противоборствующих сторон? В самом ли деле российские аналитики вроде г-на Игнатенко и покровительствующие им государственные структуры заинтересованы в борьбе с исламским экстремизмом, или же, напротив, их интересы лежат в сфере смешения понятий в единый плотный клубок, результатом чего стала бы возможность обвинить любого мусульманина в экстремизме, стоит тому высказать мысли, идущие вразрез с «генеральной линией партии»? Но тогда такая система тотальной угрозы – это уже не игра терминов, а игра человеческими жизнями и душами. Уверены ли аналитики-пропагандисты, что они смогут отвечать за последствия?

Бахтиер Орифи, специально для Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *