Неоказачество России: прошлое без будущего

ПРАГА, 3 июня, Caucasus Times — (Автор- Сергей Маркедонов, зав. отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

В конце прошлого — начале нынешнего года на страницы российских и зарубежных СМИ снова попала уже, казалось бы, хорошо подзабытая с 1990-х годов «казачья тема». Сперва в самый канун новогодних торжеств Верховный атаман Союза казачьих войск России и зарубежья (до недавнего времени вице-губернатор Ростовской области) Виктор Водолацкий, избранный в Государственную думу РФ пятого созыва по спискам «Единой России», выступил с заявлением. Он объявил о создании особой «казачьей фракции» в нижней палате российского парламента для продвижения и лоббирования казачьих интересов, а также отстаивания «традиционных ценностей русского народа». Как депутат Госдумы, я буду лоббировать и инициировать все предложения в изменение нормативно-правовой базы, которые могли бы привлекать казаков к реализации тех проблемных вопросов, которые есть у государства», — заявил тогда Водолацкий.

В новом 2008 году лидеры казачьего движения отметились реабилитационной инициативой. На сей раз «объектом» реабилитации стал атаман Всевеликого Войска Донского в 1918-1919 гг., генерал от кавалерии, писатель и журналист Петр Николаевич Краснов (1869-1947). Атаман нынешнего Всевеликого Войска Донского Виктор 17 января 2008 года подписал приказ о создании рабочей группы по подготовке политической реабилитации своего знаменитого предшественника. Первоначально планировалось подготовить конкретные рекомендации по реабилитации к октябрю 2008 года. Однако уже через несколько дней (когда «дело Краснова» получило широкую огласку, и в том числе неодобрительные комментарии), неоказачьи лидеры изменили свою позицию. 28 января 2008 года на заседании Совета атаманов Ростовской области было принято решение отказаться от политической реабилитации атамана». Остроты ситуации добавляло то, что Краснов в годы Второй мировой войны сотрудничал с гитлеровским Рейхом, возглавлял Главное казачье управление, занимавшееся формированием казачьих частей для борьбы с СССР. Он также принял деятельное участие в создании «Казачьего Стана». Как бы то ни было, Водолацкий говорил: «Реабилитация Краснова станет для нас частичной реабилитацией всего казачьего народа, геноцид которого начался после циркуляра Якова Свердлова от 24 января 1919 года «О расказачивании» и продолжается до сих пор, что выражается в отказе признать казаков отдельным народом».

Затем вслед за думскими инициативами и историко-политическими штудиями настало время озвучить «казачий взгляд» на внешнюю политику. Руководство Международного Союза казачьих формирований (основанного в России) 7 апреля 2008 года обратилось к властям и народу Грузии с просьбой отказаться от попыток покорения Абхазии.

30 апреля 2008 года уже многократно упомянутый нами Виктор Водолацкий заявил, что ведомые им «казаки могут отправиться в Абхазию, если возникнет необходимость защищать живущих там граждан России». 5 мая 2008 года, принимая детскую делегацию из Южной Осетии, атаман также заявил, что казачество будет оказывать «братскую помощь» осетинскому народу.

В этой связи возникает закономерный вопрос. Насколько современное казачье движение может быть востребовано российской властью в реализации внутри — и — внешнеполитических проектов государства? Каков реальный (а не пропагандируемый) потенциал казачьего движения новейшего времени?

Для характеристики современного казачьего движения автор статьи использует термин неоказачество. Использование данной конструкции представляется нам правомерным по нескольким причинам:

— между «историческим» казачеством и движением за его «возрождение» прошел период почти семидесятилетнего «перерыва»

— казачество как интегрированный социум (паттерн для «возрождения») прекратил свое существование на территории России в 1920 г. после ликвидации казачьего сословия и казачьих войсковых структур и территориальных образований;

— «историческое» казачество претерпело значительные изменения. Они были вызваны, как последствиями революций, гражданской войны, эмиграции (1917-1920 гг.), так и большевистской политикой расказачивания и коллективизации. Таким образом, были утрачены имманентные социальные, экономические, политические, военно-полицейские функции казаков;

— исходный социум оказался «разбросанным» практически по всем социальным группам советского общества (рабочие, колхозное крестьянство, интеллигенция, военнослужащие);

— единственной основой для идентификации потомков казаков Российской империи как представителей казачества осталась «мобилизованная память».

Неоказачье движение прошло с момента своего возникновения несколько этапов. С нашей точки зрения, можно выделить следующие основные стадии. 1. “перестроечная” (1989-1991); 2. стадия поисков (в определенном смысле — ”переходная”) (1992-1996); 3.“служилая” (с 1996 года по настоящее время). Последняя стадия связана с государственной регистрацией войсковых казачьих обществ. 5 декабря 2005 года был введен в действие Федеральный Закон № 154 «О государственной службе Российского казачества», в котором были предложены базовые правовые понятия для характеристики современного казачества в России. Российское казачество определялось законом, как «граждане Российской Федерации, являющиеся членами казачьих обществ». Государственный реестр был охарактеризован, как «информационный ресурс, содержащий сведения о казачьих обществах. И, наконец, само общество казаков понималось, как «добровольное объединение граждан Российской Федерации в форме некоммерческой организации, образованное в соответствии с федеральным законодательством, внесенное в государственный реестр казачьих обществ в Российской Федерации и члены которого в установленном порядке приняли на себя обязательства по несению государственной или иной службе». Даже беглого взгляда на ключевые определения ФЗ № 154 не могут не вызвать удивления. Как, например, сочетается «добровольное объединение граждан» России с «обязательствами по несению государственной и иной службы»? Не станет же добровольное объединение Союз журналистов РФ брать на себя государственные обязательства (об определенных обязательствах отдельных лиц «вне штата» определенной структуры мы говорить не будем). Налицо явное противоречие. Государство само не определяет четко, кем же сегодня являются казаки, ячейкой гражданского общества или же полноценной государственной структурой. В итоге получается смешение того и другого, а потому термин «неоказак» кажется нам корректным и с политологической, и с публицистической точки зрения.

С конца 1980-х гг. лидеры и активисты нового движения провозгласили своей основной целью «возродить казачество», вернуться к историческому прошлому как к точке отсчета для нового казачьего социума. Обращение к истории по идее идеологов казачьего «Ренессанса» должно было легитимизировать политические претензии нового движения. Понятие «возрождение» и по сей день остается ключевым во всех документах, законодательных актах, публицистических материалах, выходящих из-под пера неоказачьих атаманов. Главная цель движения предопределила его ретроспективный характер. Неоказачье движение начало интенсивный поиск «Золотого века», неоконченный до сих пор. Ограниченность подобной идеологемы обрекла современных казаков на путь перманентных шараханий из крайности в крайность, и в конечном итоге оставила весьма незначительные шансы и на участие в модернизационном проекте, и в конечном счета на присутствие в актуальном политическом контексте.

Главная проблема для “возрожденцев” состояла (и состоит сегодня) в том, что обращение к опыту прошлого, «духовному багажу предков» становится для них самоцелью. Практически никто из инициаторов «возрождения» казачества почему-то не удосужился дать ответы на вопросы: «А для реализации каких, собственно, задач необходимо возродить ту или иную казачью традицию? Какие потребности современного государства и общества такое возрождение удовлетворяет?» Однако подобный подход исключал (и до сих пор исключает) саму мысль о том, что казачество (до упразднения территориальных казачьих образований в 1920 года и ликвидации советской властью казачьего сословия) не являлось чем-то раз и навсегда данным, не было социально-политическим монолитом. Напротив, оно представляло собой сложнейший клубок проблем и противоречий (в особенности вследствие процессов складывания “индустриального общества” в конце XIX-начале XX в.). Однако до 1917 года казаков скрепляла в единое целое обязательная военная служба за привилегии. Социальное обособление казаков искусственно поддерживалось российскими государями, не желавшими терять фактически бесплатную военную силу (казаки снаряжались за свой счет).

Гражданская война воздвигла много разделяющих линий между казаками (и не только по принципу “белые”- “красные”, но и монархисты- республиканцы, “единонеделимцы”-федералисты-“самостийники”). Добавим сюда также земельные отношения, взаимоотношения казачьего и неказачьего населения (особенно на Кубани и Тереке), внутриказачьи противоречия (на Кубани, например, между линейцами и черноморцами, на Дону между верховыми и низовыми казаками). Семь десятилетий коммунистического режима способствовали “перемешиванию” социума, результатом которого стало “проникновение казаков во все основные социальные группы”. Во многих случаях этот процесс сопровождался утратой казачьего самосознания, а в некоторых наоборот обострял его. Для кого-то принадлежность к казачеству ассоциировалась с чем-то архаичным, для кого-то — с возможностью самоидентифицироваться, а главное самовыразиться.
К 1989-1990 г.г. (время появления первых неоказачьих объединений) понять, кто из жителей республик, краев и области Северного Кавказа больший казак, а кто меньший, было невозможно a priori. В 1989-1991 гг. движение неоказаков опекало руководство КПСС. В “возрождении” сыграли свою роль партийные комитеты всех уровней. ”Перестройку” политической линии КПСС по отношению к казачеству, наметившуюся в конце 80-х гг., можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, партийному руководству было крайне необходимо держать под своим контролем процесс формирования многопартийности, а, следовательно, возникшие в его результате партии и общественные движения (в.т.ч. движение неоказаков). Во-вторых, в условиях кризиса КПСС требовались новые идеологемы. Встраивание в них казачества было тем удобнее, что вновь возникшее движение определяло себя как “возрожденческое”, т.е. обращенное к поискам идеала в “делах давно минувших дней”.
С крахом КПСС и распадом СССР неоказачество оказалось в “свободном плавании”. После 1992 г. развитие казачьего движения пошло по этнократическому пути, поскольку в его основу были положены принципы «крови», «этнического родства», «непременным атрибутом которого является ксенофобия или, по меньшей мере, этническая сегрегация. В повестку дня стал вопрос о провозглашении казаков отдельным этносом (субэтносом). Политический инфантилизм, обращенность в “светлое прошлое” стали причиной серии поражений казачьего движения на выборы всех уровней, начиная с 1993 года Ни один из казачьих лидеров оказался не в состоянии занять кресло губернатора (президента) какого-либо из «русских субъектов» Северного Кавказа.
Неоказачье возрождение развивалось на Юге России по двум моделям. Первая — «русские регионы» (Ростовская область, Волгоградская область, Краснодарский край, Ставрополье). Вторая — республики Северного Кавказа. Впрочем, и те, и другие ориентировались в своих программах и практической деятельности идолами «возрождения». В первом случае неоказачество смогло обеспечить себе опеку со стороны действующей власти, а его лидеры смогли обеспечить себе определенное идеологическое влияние и административные позиции (хотя и уровнем не выше губернаторского). Во втором неоказачетсво вступило в жесткую конфронтацию с формирующимися этнократическими элитами северокавказских республик. В первом случае неоказаки выступали в качестве организаторов дискриминации, а во втором сами оказались в положении дискриминируемых. Лозунг защиты «исконной казачьей земли» от «инородцев» оказался едва ли не составной частью идеологии региональной элиты в Краснодарском крае. В марте и июне 2002 года губернатор края Александр Ткачев объявил о необходимости массового выселения «нелегальных мигрантов», и, по крайней мере, две курдские семьи в апреле того же года были депортированы в соседнюю Ростовскую область. На совещании по проблемам миграции в Абинске 18 марта 2002 года с участием чиновников краевого и районного уровней (Абинский район) кубанский губернатор заявил: «Мы должны защитить нашу землю и коренное население… Это — казачья земля и все должны знать это. Здесь наши правила игры».
С другой стороны ставка на такие исторические символы, как казачество и апелляция к славному прошлому «рыцарей Терека» отталкивала от «казачьего проекта» и таких потенциальных его союзников, как осетины, черкесы в КЧР или те же ногайцы в Северном Дагестане. Увы, но «казачий проект» оказался слишком «историчным». Он был обращен не в будущее, а в прошлое. Такое обращение не имело ни малейшей перспективы, поскольку процесс советизации затронул русское население Северного Кавказа гораздо более глубоко, чем «титульные» этнические группы. Весьма интересное наблюдение автор настоящей статьи зафиксировал, интервьюируя вынужденных переселенцев из Ингушетии (проживающих сегодня в Орловской области). По словам бывшего жителя Карабулака Александра Мирошниченко, «в школьные годы мы, бывало, дрались с ингушами и чеченцами. Так вот мы были в этих драках не вооружены. Мы и понятия не имели, что мы-казаки. Меня воспитывали, как пионера, комсомольца (отец Мирошниченко был профсоюзным деятелем — С.М.). А они дрались с нами именно, как с казаками». Следовательно, мобилизация «казачьей истории» изначально превращала «русский проект» в конфликтогенный, а к масштабному конфликту лидеры «новых казаков» были не готовы. Достаточно почитать репрезентативный сборник материалов и воспоминаний о «возрождении казачества», подготовленный Алексеем Озеровым и Антоном Киблицким (в нем собраны документы за 12 лет деятельности «нового казачества»), где подробнейшим образом освещаются события 1991 года на Сунже (убийство атамана Подколзина и столкновения в станице Троицкая). Ни в 1991 году, ни позже активисты «русского движения» не были готовы перейти некий «порог жертв»
Взявшись в конце 1990-х начале 2000-х гг. за введение бурной неоказачьей стихии в спокойное государственное русло, российские чиновники снова, как и в начале 1990-х гг., не озаботились соответствием возрождаемых традиций современным реалиям. Как и в начале пути «возрождения», теперь уже не только атаманы, но и сотрудники аппаратов президентской администрации и палат российского парламента не ответили на ключевой вопрос: «Какие современные задачи должно решать неоказачество? Проблема ведь не в том, будет казачий атаман утверждаться в своей должности и получать звания на Старой площади или на станичном майдане. История неоказачества со всей очевидностью доказала, что сам концепт «возрождение», возникший под влиянием перестроечной конъюнктуры, нуждается в существенной корректировке и ревизии. Вопрос «А что, собственно, неоказачьи лидеры собираются возрождать?» не является просто досужим любопытством. Ведь нельзя же, в самом деле «возрождать» походы за зипунами, дуваны, феодальное по сути общинное землепользование и сословные привилегии за военную службу. Да и традиции казачьей демократии и местного самоуправления могут быть востребованы только с учетом современных социально-политических реалий.
Казачество как род войск в условиях технического прогресса маловероятен. Развитие по сословному пути невозможно в обществе гражданском, обществе равных прав и возможностей. Претензии на этническое возрождение, конструирование особой “казачьей этничности” опасно и для самих неоказаков, вступающих в такой ситуации в двойной конфликт как с федеральным государством, так и с неказачьим (прежде всего русским) населением бывших казачьих областей. Лидерам неоказаков было бы небесполезно обратиться к мнению крупнейшего исследователя социально-политической истории казачества и казачьего права профессора Сергея Сватикова о том, что “казачество не есть явление вечное. Оно вызвано к жизни определенными условиями исторической жизни и исчезнет как таковое, когда эти условия исчезнут”. Очевидно, что сейчас говорить о “конце истории” казачества преждевременно, поскольку само имя его притягательно для многих россиян. Но будущее развитие казачества возможно исключительно при опоре на лучшие традиции, выработанные в его среде — демократия, местное самоуправление, уважение к труду, собственности, патриотизм. Однако все эти традиции должны лишь вписываться в современные социально-экономические, политические, социокультурные реалии, идти вслед за ними, а не впереди них. Собственно говоря, настало время отказаться от «возрождения» того, что не прошло проверку временем (казачья сословная обособленность, привилегии, архаичная военная служба) и обозначить границы использования казачьего исторического опыта в современной России. Всякий иной вариант будет лишь консервацией архаичного сообщества, пребывающего в состоянии перманентной ностальгии и сверяющего каждый свой шаг с тем, как было до 1913 года. Тогда в пору будет вести речь не «возрождении», а о «вырождении».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *