Лоренс Броерс: внешняя поддержка редко продвигает демократизацию в де-факто государствах

ПРАГА, 9 декабря, Caucasus Times — Лоренс Броерс (Laurence Broers) — британский политолог, менеджер по проектам международной организации «Ресурсы примирения» . В сферу его интересов входят этнические конфликты, политическое насилие на Кавказе. Получил докторскую степень в Школе восточных и африканских исследований (ведущем востоковедном центре Великобритании и Европы) Лондонского университета . Лоренс Броерс участвовал в большом количестве проектов и программ, связанных с урегулированием конфликтов на Кавказе. Автор многочисленных исследований по данной тематике.

Интервью с Лоренсом Броерсом подготовил для Caucasus Times Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований (Вашингтон, США).
1. С.М.: Вы являетесь редким примером западного эксперта, который в своих исследованиях затрагивает проблемы демократизации кавказских де-факто государств. Вы писали о том, что этот вопрос находится в тени таких сюжетов, как безопасность и геополитическая конкуренция. Как Вы могли бы оценить динамику демократизации в Абхазии, Южной Осетии и Нагорном Карабахе с того времени, как они провозгласили свою независимость? Какие наиболее важные взлеты и падения на этом пути Вы можете назвать?

Л.Б.: Это — интересный вопрос, в какой степени признание независимости оказывает влияние на демократизацию. Мне кажется, что на самом деле факт признания не имеет здесь решающего значения. Де-факто образования, также как и любое другое государство с переходной экономикой, а также с определенным набором ресурсов и определенным наследием поставлены в условия трансформаций разного масштаба и различных траекторий. Следовательно, мы видим значительный диапазон результатов демократизации, как в де-факто государствах, так и в государствах, признанных де-юре. Тем не менее, при прочих равных условиях, непризнание и изоляция, связанная с такой политикой, несомненно, делают демократизацию более проблематичной для общества в де-факто государственных образованиях.

Если же говорить о взлетах и падениях, то в течение многих лет даже разговоры о демократизации в контексте де-факто государств были до крайности политизированы и рассматривались, как едва ли не поощрение массового изгнания различных этнических групп в результате конфликтов. В самом деле, как может быть общество демократическим, если значительная часть населения данной территории с нее изгнано? Между тем, такой подход сильно повлиял на нежелание Запада взаимодействовать с де-факто государствами, как с автономными политическими единицами, имеющими свой интерес.

Но де-факто государства никуда не исчезли. Они смогли консолидироваться, их институты развились до той степени, что их нельзя игнорировать, даже если их нельзя признавать легитимными. Если говорить о конкретных результатах, то каждое из де-факто образований Южного Кавказа имеет свои сильные и слабые стороны с точки зрения способности консолидировать стабильный политический режим с последующей демократизацией. Мы можем только обозначить такие величины, как большая роль военных структур, полевых командиров, милитаризованной политической культуры, мультиэтничность, степени внешней поддержки и ее тип, политическую траекторию государства-метрополии.

Я думаю, что в конце 1990-х годов внимание уже было ориентировано в большей степени на то, почему некоторые де-факто образования выжили, а другие нет. Здесь сравнение с Чечней крайне поучительно. В начале 2000-х годов уже прошло достаточно времени, чтобы посмотреть, как де-факто государства выглядят с точки зрения демократизации. Как непризнанные образования, де-факто государства прошли значительный путь, чтобы продемонстрировать соответствие формальным «маркерам» демократии (регулярные выборы, процедурная корректность) и продвигать демократический имидж во внешний мир. Можно было бы определить в то время динамику «соревновательной демократизации», «попытку продемонстрировать поверхностно узнаваемые индикаторы демократии западным наблюдателям, как значимые в сравнении с государством-метрополией». Такая ситуация, наверное, была в середине первого десятилетия нового века.

Но динамика изменилась значительно к концу 2000-х годов. Норма «сначала стандарты, а потом статус» была сильно дискредитирована после признания независимости Косово. И это восприятие было закреплено в 2008 году, когда великие державы признавали де-факто государства в соответствие со своими геополитическими резонами, а не потому, что эта независимость была де-факто образованиями «заработана». Если говорить о конкретных примерах, то Грузия полностью захватила дискурс демократизации в глазах западных политиков после «революции роз», что сделало затруднительным «соревновательную демократизацию» в то время как Азербайджан перешел к иной модели политической власти, делающей «соревновательную демократизацию» менее релевантной. Тем не менее, следует отметить, что президентские выборы в Абхазии являются непредсказуемыми и конкурентными. Они считаются легитимными у местного населения, хотя оно по-прежнему, не учитывает изгнанных этнических грузин.

Политический опыт де-факто государств показывает, что внешняя поддержка редко продвигает процесс их демократизации. Непризнание постоянно накладывает на общества де-факто образований фактор борьбы за предотвращение их подчинения более широким идеологическим целям, которые, как правило, не слишком благоприятствуют демократизации. Российская поддержка Абхазии и Южной Осетии, а также поддержка Нагорного Карабаха со стороны армянской диаспоры не ориентированы на развитие демократии на этих территориях. Эта перспектива есть там, где внешние игроки все еще имеют возможности для вовлечения де-факто образований с поддержкой демократизации без принятия в актуальный расчет проблемы их возможного статуса.

2. С.М.: В конфликтах на Южном Кавказе мифы играют особенно важную роль. Какие из самых сильных политических мифов вы можете назвать? И какие ресурсы могут быть использованы для противостояния им? Может быть, другие мифы могут быть введены? Не могли бы вы найти какие-нибудь примеры позитивных мифов, которые были бы полезны в процессе урегулирования конфликтов?

Л.Б.: В кавказских конфликтах мы находим широкий спектр стандартных национальных мифов (это и мифы про «Золотой век», и про «последний оплот христианства», и мифы про «уникальность» нашего конфликта). Но, что действительно интересно на Южном Кавказе, так это воспроизведение двух специфических и противоречивых нарративов, то есть иными словами, объяснительных структур, которые приписывают стандартные стереотипы трем ключевым сторонам: бывшей имперской державе, нации-большинству и нации-меньшинству .

Есть разные архетипические оппозиции, такие как противостоящие друг другу искренняя и гостеприимная, даже наивная нация-большинство и хищные, склонные к предательству неаборигенные меньшинства. Другой пример: тираническое и ассимиляторское большинство против уязвимого меньшинства, стесненного географией. Эти представления повторяются снова и снова. Особенно важно на Южном Кавказе двойственное и противоречивое наследие империи. Одним из последствий советской политики для региона является то, что нации, представляющие большинство и меньшинство по-разному относятся к советскому и к имперскому периоду. Поэтому крайне сложно прийти к общему нарративу по поводу исторической роли империи в формировании идентичностей и их отношений друг к другу.

Это подводит меня к вашему вопросу о ресурсах, необходимых для того, чтобы противостоять вредным политическим мифам. Я думаю, в действительности это проблема более широких ценностных преобразований в ценности и свободы выражения мнения. Обществам необходимо продвигаться к точке, где критика мифов и стереотипов больше не будет табуирована. В этой точке будет открыто обсуждаться, исследоваться эмпирическое знание. Например, вопрос о «колониализме» сегодня очень часто используется, как риторическое оружие и политический инструмент, а не обсуждается, как исторический феномен, который требует учета всей сложности и противоречивости. Должны быть открыты возможности для того, чтобы люди могли без опасности для себя бросать вызов устоявшимся мифам. Процессы в современной Турции очень интересны в этой точки зрения. Что касается «позитивных мифов», то думаю, что здесь необходимо проявлять осторожность. Есть множество «позитивных мифов». Таких, как «гостеприимство» и «толерантность» принимающих стран. Но мне не кажется, что они обязательно имеют позитивный без кавычек эффект. Миф слишком легко переходит в мистицизм. Что нужно сейчас Кавказу, так это свобода идей, информации, передвижения для того, чтобы оценивать доминирующие мифы региона. Жители Южного Кавказа затем смогут сами решить, какие мифы для них полезны, и во что они хотят верить.

3.С.М.: Все стороны всех этнополитических конфликтов апеллируют к закону в целом, и международному праву в частности. Принципы территориальной целостности, право на самоопределение и резолюции ООН упоминаются почти каждый день. Что вы думаете об этом инструменте в процессе урегулирования конфликта, а также для его эскалации, хотя последний пункт звучит парадоксально? В какой степени такие призывы являются полезными или наоборот разрушительными?

Л.Б.: Это — огромный вопрос. И я не могу ответить на него, как эксперт – правовед. Однако я заметил, что эксперты-правоведы часто озадачены тем, как международное право используется участниками конфликтов на Южном Кавказе. Исходя из моего опыта, могу сказать, что специалисты по международному праву не соглашаются с односторонней трактовкой и поддержкой того или иного международно-правового принципа. Они обычно указывают, что международное право не предлагает четких предписаний или иерархий юридических принципов для какого-то отдельного казуса. Кроме того мы увидели, что 22 июля 2010 года Международный суд очень эффектно обошел острые углы, не высказавшись по поводу того, легальна ли сецессия, ограничившись констатацией, что законной является сама декларация независимости, как таковая . Но это не делает образование независимым. Таковым его делает признание. Эта ситуация отчетливо показывает, что международное право важно тогда, когда ключевые политические акторы обращаются к нему. Без политической воли к его соблюдению международное право бессмысленно. В ситуациях Косово, Абхазии и Южной Осетии ключевые участники международного сообщества делали свой выбор, не беря в расчет определенные рамки, необходимые для эффективного функционирования международного права, как системы. Признание независимости Косово с одной стороны, Абхазии и Южной Осетии с другой, выкристаллизовали подчиненное положение международного права по отношению к «реальной политики» и превосходство национальных интересов великих держав над необходимостью согласования правовых принципов. Таким образом, ответ международного права является по существу таким: «Не ищите ответов в международном праве, если не собираетесь принимать его всерьез». Это сделало международное право само по себе менее релевантным источником разрешения проблем. Сегодняшняя дискуссия напоминает пословицу о разнице между языком и диалектом, популяризованную Максом Вайнрайхом . С его точки зрения, «язык — это диалект, за которым стоят армия и флот». В итоге законным становится то, что пользуется поддержкой ключевых акторов а не то, что согласуется с правовыми принципами. Если мы посмотрим на историю недавних признаний, то увидим, что не существует пропорциональной зависимости между признанием государства и его способностью быть таковым. С точки зрения своего потенциала Косово намного опережает образования Южного Кавказа, которые также сильно отличаются друг от друга. И хотя Нагорный Карабах и Абхазия сильно зависят от внешнего фактора, у них также присутствует значительная автономия во внутриполитических делах, что до недавних событий в Цхинвали отличало их от Южной Осетии. Однако все вместе эти случаи показывают, что присутствие влиятельного патрона более важно для их выживания, как не полностью признанных игроков, нежели их собственная способность функционировать, как полноценное образование. Апелляции к международному праву есть и будут важной составной часть риторического арсенала всех сторон всех конфликтов. Но до тех пор, пока политические акторы будут бессовестно иструментализировать международное право, трудно будет рассматривать эти апелляции, как нечто большее, чем просто риторику.

4. С.М.: Мой следующий вопрос касается роли истории и историков в этнополитических конфликтах. Какой конструктивный и деструктивный потенциал они привносят в динамику противостояний?

Л.Б.: Думаю, что здесь опять-таки нельзя говорить, хороши или плохи историки сами по себе. Это — более широкая проблема интеллектуального климата и тех рамок, в которых они работают. Историки, работающие в рамках парадигмы «этногенеза», например (как показал Виктор Шнирельман) могут иметь негативное влияние. И есть много проектов, нацеленных на исправление учебных программ такими версиями националистической истории. Очевидно, что там, где интеллектуальная жизнь до определенной степени свободна и там, куда в большей степени проникала постмодернистская общественная наука, мы видим сопротивление такому виду историографии. Полагаю, что здесь впереди всех Грузия. Поразительно, как в течение последних двадцати лет очень деструктивная историографическая традиция относительно «недавней» (XVII век) миграции на Южный Кавказ абхазов (теория, которая ассоциируется, в первую очередь, с Павле Ингороква) была деконструирована и оспорена. Как мы знаем, Грузия пережила три всплеска этнополитического насилия (1991-1994, 1992-1993, 2008), связанного с сепаратизмом. И, тем не менее, мы видим определенное количество грузинских публичных фигур, которые оспорили официальный исторический нарратив. Конечно, это только часть большой картины, но плюрализм мнений здесь впечатляет. И это — хороший задел для будущего. Но, повторюсь еще раз, не историки сами по себе, а методологический и интеллектуальный климат играют решающую роль.
5. С.М.: Говоря о Кавказе, эксперты часто противопоставляют провальную политику государств и конструктивную роль гражданского общества. Но базируясь на своем собственном опыте, могу сказать, что такая «конструктивность» часто сильно преувеличена. Просто потому, что гражданское общество — тоже часть конфликта. И оно воспроизводит мифы и враждебность, а не только миротворческие инициативы. В отличие от профессиональных дипломатов, активисты НПО не имеют ответственности за принятые политические решения (это необходимо иметь в виду). Как бы Вы оценили ресурсы гражданского общества?

Л.Б.: Мне кажется, Ваш вопрос требует некоторых прояснений. Во- первых, я думаю, что в некоторых ситуациях такое противопоставление, которое Вы описали (между «провальной» государственной политикой и «конструктивным» гражданским обществом) оправдано. Там, где государственная политика имеет результатом возобновление насилия, а гражданское общество продвигает альтернативу насилию, такое противопоставление, которое Вы описали, верно. В этом контексте ненасилие конструктивно.

Во-вторых, в замечании о том, что «гражданское общество является частью конфликта» есть стереотип. Есть своего рода вывод о том, что группа организаций или людей, которую мы называем «гражданским обществом» «захватила» рынок неправительственной активности и анализа конфликтов, а потому у него нет интереса к мирному разрешению проблем. Это — распространенный стереотип, используемый против миротворческой активности НПО их оппонентами внутри их обществ. И это хорошо вписывается в понятие «грантоед», используемое для критики и дискредитации деятельности НПО. Я не исключаю возможности того, что миротворческий сектор время от времени эксплуатируется подобно другим областям международного вмешательства, но тезис о том, что такие организации воспроизводят мифы и враждебность не выдерживает критики. Основной вопрос, который следует задавать, когда мы дискутируем на эту тему: «Что такое «гражданское общество»? Или мы говорим о маленьком круге миротворческих НПО или же «гражданское общество»- это более широкое понятие, включающее в себя СМИ, разные объединения, ассоциации и религиозные структуры? В последнем варианте мы не можем ожидать простых и однозначных ответов, конструктивно оно или нет. Нам на самом деле следует ожидать широкий спектр мнений, суждений, подходов, которые будут в большей или меньшей степени конструктивными.

В-третьих, я думаю, что точнее было бы рассматривать гражданское общество, как «часть общества», а не «часть конфликта». Это означает, что активисты гражданского общества имеют лояльность к своим обществам. Поэтому с точки зрения их убеждений нам следует, поэтому, четко понимать, что, если Вы — активист гражданского общества, то это не обозначает, что Вы более склонны к «компромиссам» или «капитуляции». Это значит, что Вы в большей степени готовы к отказу от насилия. Не соглашусь с тем, что лидеры НПО не несут ответственности за политические «решения», как Вы это обозначили в Вашем вопросе. Напротив, я думаю, что они несут огромную ответственность за свои позиции и публичные заявления (разве это не «политическое решение» занимать публичную позицию по проблеме политической значимости?). И эта ответственность является очень важной. С точки зрения стратегии, миротворцев, живущих внутри своих обществ в особых условиях, и сохраняющих способность влиять на общества, следует принимать в серьезный расчет, понимая, что при их подходах они рискуют превратиться в маргиналов (хотя «маргиналы», конечно же, занимают свое место в общественно-политическом спектре). «Конструктивная» позиция, как Вы выразились, не должна становиться неуместной.

И, наконец, инициативы гражданского общества не являются альтернативой формальному процессу мирного урегулирования. Есть мнения по данному вопросу, что это конкурирующие или конфликтующие сферы. Но это не так. Инициативы гражданского общества есть для того, чтобы поддержать формальный процесс, а также служить в качестве моста между обществами, помогать в обеспечении легитимности самого мирного процесса. Это означает, что такого рода инициативы время от времени рождают страхи, неодобрение и даже враждебность по отношению к мирному процессу. Это — неизбежный и естественный процесса на пути к долгосрочному мирному соглашению. Ключевой ресурс, который предлагает гражданское общество — это возможность отбирать, формулировать разнородные взгляды, которые смогут подготовить почву для политических изменений.

6. С.М.: Последнй по порядку, но не по важности. Вы — британский эксперт. Экспертное сообщество Вашей страны известно своим высоким качеством знаний о Кавказе исследований данного региона. Как Вы можете охарактеризовать внешнюю политику Великобритании на кавказском направлении? Есть ли у нее какие-либо особенности по сравнению с политикой США, а также курсом Евросоюза в целом или любой из европейских стран?

Л.Б.: Соединенное Королевство является государством с богатой историей проникновения на Кавказ и с определенным набором интересов в нефтяном и газовом секторе на Каспии. Из-за этих и других факторов, Лондон превратился в важный центр специализации по Южному Кавказу, как Вы верно заметили. Это может означать, что существуют противоречия между интересами и ценностями Великобритании относительно ее вовлеченности в этот регион. Но это характерно не только для Великобритании, но и для любого внешнего игрока, это является основной дилеммой для любой страны. По сравнению с американской политикой у Британии существует другой набор параметров, и, я надеюсь, больше прагматизма в отношениях к событиям на Южном Кавказе. В отличие от, например, сознательно поддержки «успешных историй» ради компенсации неудачи на других внешнеполитических театрах. Программы, связанные с кавказским гражданским обществом в целом щедро поощряются правительством Великобритании, что позволило большому количеству британских НПО стать ведущими в этой сфере. Тем не менее, Великобритания, как член Европейского Союза, и ЕС в целом чаще проявляет активность в регионе. Это может означать, что с течением времени различные сферы деятельности Великобритании на этом направлении могут стать менее заметными. Но я надеюсь, что это не будет приводить к уменьшению качества экспертизы Великобритании по Кавказскому региону.

Примечания:

«Ресурсы примирения»- международная неправительственную организация, зарегистрированная в качестве благотворительной организации в Великобритании. Работает преимущественно на Кавказе, в Уганде и в Западной Африке, в Индии/Пакистане, в Филиппинах и Колумбии, Фиджи в партнерстве с местными и международными организациями гражданского общества и правительствами. Публикует журнал «Аккорд: международный обзор мирных инициатив» Деятельность финансируется за счет правительственных грантов, а также различных неправительственных фондов. О Кавказской программе организации подробнее см.: http://www.c-r.org/russian/index.php

Школа восточных и африканских исследований (The School of Oriental and African Studies (SOAS)) является единственным высшим учебным заведением в Европейском Союзе, которое специализируется на изучении азиатского и африканского мира. Была основана в 1916 году.

Лондонский университет — второй по количеству студентов университет Великобритании, основанный в 1836 году. В нынешнем году отмечает свой 175-летний юбилей.

См. подробнее специальную статью Л.Броерса на эту тему: http://analyticon.org/2011/February-N2/N-2-february-2011-eng.pdf

Международный суд — один из шести главных органов Организации Объединенных Наций (ООН), учрежденный Уставом ООН для того, чтобы «проводить мирными средствами, в согласии с принципами справедливости и международного права, улаживание или разрешение международных споров или ситуаций, которые могут привести к нарушению мира». Начал свою работу в апреле 1946 года. Решения в Международном суде принимаются 15 судьями большинством голосов. Озвученное мнение не носит обязывающего для стран — членов ООН характера, лишь консультативный.

22 июля 2010 года Суд пришел к выводу, что одностороннее провозглашение независимости Косово в целом не нарушает никаких международных актов или резолюций Совета Безопасности, и таким образом не противоречит нормам международного права.

Вайнрайх Макс (1894-1969)- лингвист, специалист по изучению языка идиш. Перевел на идиш труды «отца психоанализа» Зигмунда Фрейда.

Шнирельман Виктор Александрович (родился в 1949 году)- российский историк, этнолог, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии Российской академии наук, автор многочисленных исследований о политической мифологии и ее роли в этнических конфликтах. Наиболее известны из них «Войны памяти: войны, идентичность и политика в Закавказье» (2003) и «Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в ХХ веке» (2006).

Павел (Павле) Ингороква (1893–1983) — грузинский литературовед, историк. В своей работе «Георгий Мерчуле» (1954) утверждал, что современные абхазы не являются по своему происхождению автохтонным этносом на территории Абхазии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *