Кремлевский парад на Кавказе — Сергей Маркедонов

МОСКВА, 19 апреля, Caucasus Times — Автор — Сергей Маркедонов, зав. отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

Сегодня российская политика на Северном Кавказе напоминает социально-политические реалии пресловутой «эпохи застоя». Подобный тезис — вовсе не стремление автора эмоционально заострить полемику вокруг действий Кремля в самом проблемном российском регионе. Как говорится, факты налицо. Брежневский период в истории Кавказа был самым стабильным. 1960-1980 е гг. на Кавказе прошли без депортаций и перекроек административно-территориальных границ (чем так была наполнена история региона в 1920-1950-е гг.), масштабных этнических чисток и межэтнических столкновений. По справедливому замечанию российского этнолога Валерия Тишкова, «в 1970-1980-х гг. Чечено-Ингушетия (а эти слова можно с легкостью экстраполировать на все республики Северного Кавказа-С.М.) не была объектом какого-то особого внимания Кремля и руководства РСФСР. Эта автономия числилась среди быстро развивающихся регионов с достаточно стабильной политической и межэтнической ситуацией».

Если из процитированного выше фрагмента работы Тишкова убрать 1970-1980- е гг., то можно подумать, что этнолог описывает ситуацию 2007 года. Сегодня по официальным представлениям, охотно тиражируемым в российских СМИ, Чечня также является территорией «стабильности и мира», а также «возрождающейся республикой». А потому, Кремль если и уделяет внимание Чечне, то только в контексте очередного упоминания об эффективном менеджменте Рамзана Кадырова и его команды. По словам же Дмитрия Козака, сегодня на 30 % российской территории жить более опасно, чем на Северном Кавказе (откуда появились такие расчеты полпред, правда, не уточнял). Контртеррористическая операция в Чечне считается официально завершенной в 2006 году (опять же непонятно, почему ее сроки превышены многократно), а ситуация в других республиках Кавказа считается в целом стабильной. Кремль всячески демонстрирует, что держит «руку на пульсе». Идет масштабная кадровая перестановка, инициируемая сверху (высшие посты в республиканских администрациях оставили Александр Дзасохов, Хазрет Совмен, Алу Алханов, пост глав Госсовета Дагестана оставил Магомедали Магомедов, а его сын распрощался с должностью главы Народного собрания республики). С оглядкой на Кремль действуют все конкурирующие властные группировки (как например, группа Батдыева и Бурлакова в Карачаео-Черкесии). «Парад суверенитетов» остался в прошлом, а активные военные действия в Чечне не ведутся.

Добавим еще цифр и фактов для полноты картины. Статистические сборники брежневских времен сообщали, что на территории ЧИАССР производится до 90% авиационных масел СССР, а в двух вузах города Грозный (Нефтяном института и университете имени Л.Н.Толстого) обучается 12 тысяч студентов. Кстати сказать, с 1957 года (т.е. времени восстановления упраздненной Сталиным ЧИАССР) по 1975 год численность чеченцев с высшим образованием выросла в 70 раз! С поправкой на спад промышленного производства после 1991 года, а также двух военных кампаний 1990-х гг., нынешний статистики также отмечают «подъем» и «возрождение».

Только в 1960- 1970- е гг. официальные сборники не говорили о таком феномене Кавказа, как «шабашничество» и теневая экономика. Данные официальной статистики не отражали и этнического разделения труда. В отчетах в Чечено-Ингушетии был нефтяной бум, в то время, как «титульные» этносы были им не охвачены (у них просто была другая экономическая ниша). Молчал официоз и о таком факте, как рост столкновений на этнической почве (в 1965 году в Чечено-Ингушетии было16 групповых межэтнических столкновений, в 1970-1980- е гг. их число измеряется уже десятками, в 1984-1986 гг. их было уже более 100). Естественно нигде в официальной печати не сообщали о письме ингушской интеллигенции «О судьбе ингушского народа» (декабрь 1972 года) и о четырехдневном ингушском митинге в городе Грозный (январь 1973 года), разогнанном милицией с помощью брандсбойтов. На этом митинге ингушские активисты требовали возвращения Пригородного района. Тогда официальные власти не хотели видеть этих явлений, не укладывающих в прокрустово ложе идеологических догм «развитого социализма». Читая тогдашние бумаги партийного руководства, невольно ощущаешь эффект déjà vu. То же стремление «не сгущать краски», не «нагнетать ситуацию». 13 марта 1973 года было принято специальное Постановление ЦК КПСС о ситуации в столице ЧИАССР «Об антиобщественных проявлениях в г.Грозном»: «Потребовать от Чечено-Ингушского и Осетинского обкомов партии решительно устранить отмеченные недостатки, улучшить постановку все политической, организационной и хозяйственной работы в республиках». Таким образом, вместо реального анализа этнополитической и социальной ситуации — идеологическая трескотня, вместо разбора причин межэтнических столкновений — демагогия об «антиобщественных» и «хулиганствующих элементах». А потом искреннее удивление «танцующей революцией» в Грозном в «черном сентябре» 1991 года! В период брежневской «стабильности» никто не заметил существование «двух Кавказов». Один Кавказ — встречал «дорогого Леонида Ильича» (гадая, какой же путь изберет генсек для проезда в Баку через Беслан или через Грозный), праздновал «добровольное вхождение» в состав России, выполнял производственные планы. А другой развивал «раннекапиталистические отношения», ждал реванша, формировал националистические группы, терроризировал иноэтничное население, тайно посещал религиозные кружки и мечети. И все это на фоне выезда русского населения (и этнической гомогенизации вообще), углуюляющегося этнического разделения труда, а также практически тотального неверия в «ум, честь и совесть» нашей эпохи, которая убаюкивала сама себя сказками о «дружбе народов» и «пролетарском интернационализме».

Сегодняшние идеологи также твердят об «отдельных» бандитах (или, как сказал экс-министр обороны Сергей Иванов о «бандподполье»). Куда там «развитой социализм»! «Бандподполье»- вот истинное обществоведческое открытие (Суслов просто отдыхает). Говорить об этнических конфликтах также не принято. Во-первых, чтобы не будоражить людей. Так однажды на мой наивный вопрос, когда же мол Кремль даст официальную оценку осетино-ингушского конфликта, один высокопоставленный чиновник ответил :«А зачем эту тему снова поднимать, мы и так все оценки уже дали». Правда, забыли поделиться своими научными открытиями с гражданами. Но это, в прочем, вполне в традициях брежневского СССР, который сегодня считается едва ли не идеальной «утопией» для РФ. Между тем сегодня в российском информационном пространстве мирно сосуществуют два образа Северного Кавказа, как и в приснопамятные брежневские времена. Первый фактически тождествен Чечне. Это регион, в котором уже нет места для терроризма. На этом Северном Кавказе, свободном от террористов, при активнейшем участии президента и Героя России Рамзана Кадырова осуществляется политика президента РФ Владимира Путина по налаживанию мирной жизни в некогда мятежной республике. Здесь боевики сдаются целыми партиями (до пятидесяти человек), признавая неверными заблуждения сепаратистской молодости. Правоохранительные структуры в регионе работают намного лучше федеральных подразделений. Второй Северный Кавказ на официальном уровне представлен более скромно. О нем вспоминают разве что в связи с выборами (и то вскользь, если вспомнить о мартовских парламентских выборах в Дагестане).

Однако северокавказская палитра куда как более многоцветна. По количеству террористических и диверсионных атак Дагестан обошел Чечню еще в 2005 году. Сегодня информационные сводки из этой крупнейшей северокавказской республики напоминают сообщения с фронтов контртеррористической операции в Чечне образца 1999 года. Не сильно отстает от Дагестана и Ингушетия. Именно на ее территории нашел свою смерть Шамиль Басаев. Здесь же ее находят и милиционеры, российские военнослужащие, чиновники, рядовые обыватели. Терроризм стал реальностью не только Дагестана и Ингушетии, но и кавказской «спящей красавицы»- Кабардино-Балкарии (именно так называл эту республику Джохар Дудаев). Теракты и столкновения в Ставропольском крае (ногайское село Тукуй-Мектеб Нефтекумского района и сам Нефтекумск) в феврале 2006 и 2007 гг. показали, что участниками организаций радикальных исламистов становятся местные (а не чеченские или дагестанские) ногайцы, не инкорпорированные во властные и бизнес-структуры региона. В эти группировки попадают не только «кавказцы», но и русские, выходцы из Ставрополья.

Второй Северный Кавказ — это неразрешенный осетино-ингушский конфликт, время от времени напоминающий о себе в обеих республиках. Это также этнонационалистические выступления в Адыгее против проекта «укрупнения регионов», и латентные (до поры до времени) противоречия между Дагестаном и Чечней, Чеченской Республикой и Ингушетией, «поземельные» споры в Кабардино-Балкарии, внутриэлитный раскол в Карачаево-Черкесии (между президентской администрацией и Верховным судом республики). Это и проблемы выборов, провоцирующие масштабные противостояния (парламентские выборы в Дагестане, выборы мэра города Карачаевска, вопрос об избрании мэра Черкесска в КЧР). Это и власть, стремительно теряющая свою легитимность, и искусственно поддерживаемая Кремлем. Это и новые этнические споры (в том же Дагестане снова, как в начале 1990-х гг. озвучена идея образования отдельного даргинского района). Второй Северный Кавказ — это рост радикального ислама, как политического протеста против региональной и федеральной власти. Притом, что под знамена радикального ислама собираются люди зачастую противоположных взглядов, разного этнического и социального происхождения. Нельзя сбрасывать со счетов и реформы местного самоуправления, которые на Кавказе наталкиваются на массовые представления об «этнической собственности на землю».

Социально-политическая ситуация на российском Северном Кавказе (реальном, а не пиаровском) с каждым днем демонстрирует все больше признаков растущей дестабилизации. И дело здесь не в количестве терактов, экстремистских действий и радикальных политических инициатив. Речь идет о масштабном системном кризисе российской кавказской политики и всех основных ее составляющих (управленческая практика, кадровая политика, идеология). Его дальнейшее развитие и отсутствие системы антикризисных мер чреваты самыми непредсказуемыми последствиями.

Однако было бы методологически неверно рассматривать Кавказский регион как некий заповедник терроризма и экстремизма. На Северном Кавказе представлены все проблемы всей российской внутренней политики, наблюдаются симптомы всех ее болезней. Но на Кавказе эти проблемы приобретают гипертрофированные формы. Если это передел собственности, то с обязательным отстрелом (сожжением) проигравших. Если борьба за власть, то непременно с дополнением в виде межэтнического или межконфессионального противоборства, если приватизация власти, то с обязательным родоплеменным колоритом.

Сегодняшнее пробуждение Северного Кавказа не слишком похоже на пресловутый парад суверенитетов начала девяностых годов (хотя здесь есть и свои сходства, если вести речь о мобилизации этнонационализма). Проблемы начала девяностых годов были отложенным платежом по советским долгам. Первое пробуждение региона было вызвано не российской федеральной властью, а региональными политическими сообществами. И эти сообщества представляли главным образом перекрасившиеся национал-коммунисты, конвертировавшие «дружбу народов» в махровый этноцентризм. Не везде им удалось сохранить свою власть. В той же Чечне местные национал-коммунисты, разбудившие этнонационалистического зверя, были им же и съедены. Но в целом, «парад суверенитетов» был верхушечным делом, в котором населению отводилась роль митинговой пехоты. Именно эти элиты заставляли российскую власть замирять Кавказ методом проб и ошибок – войнами и полицейскими операциями, «хасавюртами», договорами о разграничении полномочий, покупкой региональных элит. В результате волну межэтнической конфликтности (за исключением Чечни) удалось существенно снизить. Сегодня Ельцина модно по поводу и без повода подвергать остракизму. Однако Ельцин (не имея дееспособных государственных институтов, создавая их по «ходу пьесы») сумел не допустить разделения двусубъектных республик по этническому принципу, смог «заморозить» (хотя и не разрешить) осетино-ингушский конфликт, не дать подняться «русскому реваншу» на Кубани и в Ставрополье.

Однако ключевые вопросы развития Кавказского региона остались не просто без разрешения, но и без должной постановки.

Среди них:
• перенаселение республик, как следствие высокая безработица и острота земельных отношений;
• урбанизация по-горски, то есть переселенческий процесс с гор на равнину;
• архаизация социально-политической жизни;
• «окукленнность» этнических и конфессиональных групп;
• полиюридизм, сильное влияние обычного права.

Сегодняшние проблемы российской власти в регионе во многом вызваны ошибками и просчетами самой власти, ее нежеланием решать существующие проблемы. Нынешние кризисные явления на Кавказе уже не спишешь на «застой» или «перестройку». Они порождены уже самой «вертикалью». Казалось бы у Путина в отличие от Б.Н. было отстроенное государство, лояльный парламент, поддержка населения. Однако вся государственная политика путинской России на Кавказе свелась к «застойному сценарию». Фактически государство действует ситуативно, увеличивая контингенты внутренних войск, проводя бессистемные рейды и зачистки, не устраняя предпосылки кавказского терроризма и экстремизма. Начиная с 2000 года, укрепление вертикали в Северо-Кавказском регионе свелось к заключению нового пакта федерального центра с региональными элитами. Последние отказываются от националистического дискурса (публично, но не в сфере «повседневности») и демонстрируют лояльность и преданность Кремлю. За это Кремль закрывает глаза на маленькие слабости региональных режимов. Поэтому дела Буданова и Ульмана обсуждаются в каждой газете, а подвиги братьев Ямадаевых и кадыровского спецназа становятся фигурами умолчания.

Процесс «чеченизации» Чечни, то есть передачи власти и контроля над ресурсами в республике местной элите (состоящей, главным образом, из вчерашних боевиков) продемонстрировал фундаментальную слабость российского государства и его институтов в регионе. В случае же с Дагестаном бросается в глаза идеологическая и, если угодно, теоретико-методологическая несостоятельность нынешних творцов кавказской стратегии России. События 1999 года в Чечне и вокруг мятежной республики были квалифицированы как террористическая угроза, а борьба с ней получила название контртеррористической операции (она же борьба с международным терроризмом). Подобный язык никак нельзя назвать адекватным, но российская власть хотя бы пыталась ввести чеченский кризис в определенную систему координат, а также дать свою интерпретацию событий начала — середины девяностых годов на Северном Кавказе. В соответствии с официальной трактовкой чеченского вопроса, рост террористической активности в Чечне — результат деятельности зарубежных исламистских проповедников и политических экстремистов, стремящихся превратить северокавказскую республику в часть «всемирного джихада». Российская власть борется в Чечне не столько с сепаратизмом, сколько с «мировым терроризмом», который в свою очередь нанес страшный урон самому чеченскому народу. Но то, что происходит в самой крупной республике Северного Кавказа (Дагестан) вообще не получило системной интерпретации со стороны федеральных властей. Даже неадекватной. Сегодня российская власть не может оценить и «исламский вызов». Лидеры государства не осознают, с каким противником борются, какие ресурсы этот противник имеет. Президент Путин призвал вести борьбу с бандитами. Значит, следуя этой логике, сегодня России на Кавказе угрожают группы щипачей, медвежатников или гопников. Между тем российской власти и, кстати сказать, либерально-модернизационному проекту в целом угрожают не подпольщики-бандиты, а политически и идейно мотивированные люди, понимающие свои цели и задачи. В отличие от коррумпированной и развращенной российской элиты — как властной, так и оппозиционной. При этом далеко не все исламские «обновленцы» перешли линию, разделяющую терроризм и борьбу с Россией от простого негодования по поводу коррупции и закрытости местной власти. Сегодня еще не поздно отделить «работников ножа и топора» от фрустрированной региональной интеллигенции и обыкновенных лузеров. Было бы фатальной ошибкой записать в ваххабиты и русофобы всех оппонентов республиканских властей. Если такой шаг будет сделан, Россия не досчитается многих своих сограждан. В том смысле, что лояльность нашему государству у многих сменится лояльностью салафитским джамаатам.

Сегодня главная задача федеральной власти на Северном Кавказе — «россиизация» ее жителей, слабо «воображающих себя» гражданами одной страны — Российской Федерации. Население региона в большинстве своем на первое место ставит этническую, конфессиональную, родовую, но не общегражданскую российскую идентичность. Для того чтобы преодолеть эту ситуацию необходимо преодоление внутрирегионального апартеида, оптимизация внутренней миграции. Для этого российской власти требуется принципиально иная кадровая политика. Проводниками «российской идеи» на Кавказе должны стать не лично преданные бюрократы и не коррумпированные чиновники, а политически мотивированные люди (как представители Москвы, так и слой так называемых «еврокавказцев», то есть выходцев из республик Кавказа, нацеленных на реализацию модернизационного, а не трайбалистско-традиционалистского проекта). Однако на протяжении всего существования постсоветской России высшая власть вместо насаждения формального права систематически усиливала неформальные связи в Северо-Кавказском регионе.

В любом случае, если Россия хочет сохранить за собой Кавказ, альтернативы усилению государства в этом регионе нет. Точнее, единственная альтернатива — это несколько федераций полевых командиров. Другой вопрос, что означает для нас «усиление государства»? Очевидно, что это — не усиление местных этнономенклатурных режимов и их коррупционных связей с московскими покровителями. Это и не сдача региональных ресурсов и власти под чисто внешнюю лояльность и не хаотические проверки паспортов и зачистки. Ключ к решению этих проблем находится за пределами Кавказского региона. Все проекты по обустройству Северного Кавказа упираются в одну точку. Для того, чтобы деприватизировать АОЗТ «Чечня», «Карачаево-Черкесия», «Адыгея» и другие объекты административного рынка Россия должна стать полноценным государством. Не корпорацией кормленцев, а сильным государством, которое будет невозможно купить и которому жители Кавказа будут готовы присягать и служить.

Сергей Маркедонов, специально для Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *