Калейдоскоп амиров и социальная реальность

ПРАГА, 20 января, Caucasus Times. В последние несколько дней в СМИ и в социальных сетях распространилась информация о смерти лидера северокавказского исламистского подполья Доку Умарова. На сегодняшний день полной ясности в данном деле нет. Источником информации о ликвидации руководителя «Имарата Кавказ» стал президент Чечни Рамзан Кадыров. Заметим, что глава республики не в первый (а уже в девятый!) раз «хоронит» Умарова. Ранее он делал это в декабре прошлого года, когда заявлял о том, что его противник «уже давно мертв» и вся проблема просто в обнаружении и идентификации трупа. 16 января 2014 года появилось новое еще одно кадыровское заявление, заметно оживившее дискуссии в интернете. Практически синхронно с заявлением Кадырова в youtube появилось видео, в котором некий «представитель сопротивления» фактически подтвердил информацию руководителя Чечни. Российские спецслужбы пока что хранят молчание. Но не исключено, что какое-то заявление (либо подтверждающее, либо опровергающее факт смерти «эмира») будет сделано.

Однако пока возникла некоторая пауза, некоторые предварительные выводы уже можно было бы сделать. Во-первых, большая часть комментариев по данному вопросу было посвящено выяснению версий случившегося. Заметим, данное выяснение происходило (и продолжает происходить) в условиях отсутствия доступа к надежным источникам информации. Таким образом, спекулятивный метод оценки ситуации на Северном Кавказе (со значительным налетом конспирологии) по-прежнему остается чрезвычайно влиятельным. Во-вторых, роль Умарова оценивается так, как будто бы речь шла о лидере структурированного и вертикально построенного государства, а не сетевой структуры террористов, в которой «виза» эмира не имеет решающего значения. Между тем, для террористической угрозы на Северном Кавказе физическая жизнь или смерть Умарова не играют критической роли, как не сыграло этой же самой критической роли ликвидация пресловутого Усамы бин Ладена в положении дел на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Спору нет, если бы слова Кадырова подтвердились, это имело бы определенную символическую нагрузку. Прежде всего, потому что заявление о создании «Имарата Кавказ» в 2007 году стало определенным символическим рубежом в политической истории постсоветского Кавказа. Доку Умаров продолжил идеологический дрейф в сторону радикального исламизма, начатый ранее. В мае 2005 года была предпринята серьезная попытка координации различных террористических организаций на общекавказском уровне. Был создан так называемый «Кавказский фронт», включивший в себя т.н. «Дагестанский сектор» («джамаат Шариат», «Дербентский джамаат»), «Ингушский сектор» («джамаат Галгайче»), «Кабардино-балкарский сектор» («Кабардино-Балкарский джамаат»), «Ставропольский сектор» (так называемый «Ногайский батальон»), «Карачаево-Черкесский сектор» («Карачаевский джамаат»). Создание фронта провозгласил т.н. «президент Чеченской Республики Ичкерия» Абдул-Халим Садулаев (1966-2007). Садулаев был последним из лидеров «ичкерийцев», кто пытался соединить линию радикальных исламистов с линией сепаратистов. Какое-то время ему это удавалось. Однако исламистское начало постепенно взяло верх.

23 июня 2006 года Умаров заявил, что для борьбы против «колонизации Кавказа» он намерен создать несколько «фронтов». 6 июля он подписал «указ» о создании «Уральского и Поволжского фронтов». На посту «президента» Чеченской Республики Ичкерия Умаров также прославился тем, что присвоил звание «генералиссимус» «террористу номер один» Шамилю Басаеву.

Оговоримся сразу. Все эти террористические ячейки, называющие себя «фронтами», «секторами» и т.п. в действительности осуществляли свои операции не в соответствии с принципами единоначалия. «Кавказский фронт» (забегая вперед, скажем, что и «Имарат Кавказ») – сетевая структура, части которой объединены неким общим набором идеологических представлений. При этом конкретные операции могли проводиться в соответствие с местной «повесткой дня», а не неким стратегическим планом, присылаемым «сверху». Другой вопрос — информационно-пропагандистская война, которую вели и ведут террористы для формирования представлений об их борьбе, ее целях и задачах, а также имеющихся у них ресурсах и возможностях.

Политический язык, используемый умаровцами, стал принципиально отличаться от языка сепаратистов. На их главном интернет-ресурсе «Кавказ-центр» и в других материалах проводится последовательная антироссийская, антиамериканская и антиевропейская пропаганда. Так, например, войска США и Великобритании в Афганистане называются «оккупантами», «врагами». И не случайно в этой связи США включили Умарова и ведомый им «Имарат» в «черные террористические списки» Госдепа. При этом многие из соратников Умарова принадлежали (и теперь принадлежат) к другому поколению радикалов, которые сделали свою специфическую карьеру уже в постсоветский период. В отличие от Дудаева или Масхадова многие из них родились в конце 1970-х или 1980-х годах, не имея за плечами опыта советских военных училищ и курсов по марксизму-ленинизму и научному атеизму. Распад СССР произошел, когда им было 10-15 лет, а кто-то и вовсе родился уже в новой России. В этих реалиях национализм (так популярный в перестройку) уже достиг пика своей популярности. На смену культу этноса приходили идеи возвращения к «чистому исламу».

Причины такого «разворота» многоплановы, и вряд ли их можно описать в рамках небольшой статьи. Заметим лишь, что ограничивать все это неэффективной государственной политикой не представляется возможным. Спору нет, она имеет свое негативное влияние. Но не меньшее влияние оказывает и кризис идентичности для бывших граждан СССР, живущих на всем постсоветском пространстве. Впрочем, схожие сюжеты мы видим и в куда более благополучных европейских странах или США, где вызовы «саморадикализации» также фиксируются. Как бы то ни было, а с выходом Доку Умарова на первые роли функционирование подполья, его цели и задачи существенно изменились. Как изменились и его символы, и политический язык.

Как бы то ни было, а в июле 2013 года Доку Умаров нарушил свое молчание и заявил о необходимости активизации деятельности подполья с целью срыва Олимпиады в Сочи. В своем видеообращении к сторонникам на Северном Кавказе и в Поволжье он заявил о снятии «моратория» на проведение террористических атак против гражданских объектов на территории России. По его словам сворачивание боевой деятельности «Эмирата» было воспринято Москвой, как проявление его слабости. Лидер джихадистов выразил готовность продемонстрировать наличие у него ресурсов и возможностей для продолжения диверсий и терактов. И такая «привязка» к играм в Сочи автоматически способствовало повышению интереса к персоне «эмира» на международном уровне.

В то же самое время судьба Умарова и споры о его жизни и смерти в очередной раз поднимают вопрос о соотнесении чисто технических аспектов и политических (можно даже сказать идейно-политических) последствий. В течение 2009-2013 гг. были ликвидированы такие знаковые лидеры джихадистского подполья, как Марат Гулиев, Анзор Астемиров, Магомедали Вагабов, Саид Бурятский, Аскер Джаппуев, Исрапил Валиджанов, Супьян Абдуллаев, Казбек Ташуев, Адам Цыздоев, Алим Занкишиев, Руслан Батырбеков, Джамалейл Муталиев и многие другие. Однако решительного психологического и политического перелома в борьбе с терроризмом не произошло. Свидетельство этому — недавние волгоградские трагедии.

Эта ситуация объясняется, в первую очередь, тем, что российская власть делает ставку на сокрушение боевиков, уделяя намного меньшее внимание изменение социальной реальности, которая делает возможным их повторное воспроизводство. До сих пор практически не уделяется внимания изменению существующих республиканских моделей власти. Взять хотя бы арест влиятельного мэра Махачкалы Саида Амирова (2 июня 2013 года), игравшего огромную неформальную роль в республиканской системе власти. Этот шаг стал лишь демонстрацией властных возможностей «вертикали», но не началом системы мер по изменению властных отношений, в которых определяющую роль играют не институты, а личные договоренности и лояльности.

Нельзя признать и слишком эффективными такие инициативы властей, как распространение уголовной ответственности на семьи и родственников террористов, поскольку они базируются на не вполне адекватных представлениях о сохранении на Северном Кавказе в первозданном виде неких «особых традиций» и кровнородственных связей. В реальности же традиционные общественные структуры кавказских народов переживают серьезный кризис и трансформации. Тот же чеченский тейп более не проживает компактно, не владеет общей землей. Институт старейшин вырождается, будучи подорванным вооруженными конфликтами, когда обладание оружием становилось важнее возраста. Процесс исламского возрождения сопровождается конфликтом поколений. И для салафитской молодежи старшее поколение, являющееся «неправильными», «поверхностными» мусульманами не является авторитетом. В этой связи попытки использования практик «коллективной вины» могут сработать против Российского государства, консолидировав жителей Кавказа вокруг неприятия политики Москвы.

Терроризм сам по себе не может достигать цели, если политические силы, использующие его как инструмент, будут лишены моральной легитимности. А для лишения врагов государства (здесь без всякой иронии) этой легитимности сама держава должна выглядеть достойно. Только в этом случае люди, недовольные властью, пойдут с государством и будут рассматривать его не как меньше зло, а как партнера. Для этого терроризм нужно сделать экономически и политически нерациональным. Это возможно только тогда, когда российские граждане, проживающие на Северном Кавказе, ощутят выгоду от поддержки и защиты России. А эта цель принципиально не реализуема только в рамках одного отдельно взятого региона.

Насколько вообще необходима охота за террористами? Думается, что боязнь возмездия — важный фактор. В особенности для людей, которые сознательно преступили закон и для которых цель оправдывает всякие средства. Такая боязнь может решить отдельные тактические задачи (например, удержать некоторые горячие головы от терактов, нападений или захватов). Однако тактические выпады против боевиков должны подкрепляться искоренением предпосылок, которые делают их деятельность востребованной, выгодной, интересной, в особенности молодому поколению. Без этого настоящей «смены вех» не произойдет. Будь то символическое наказание или незамеченная ликвидация.

Сергей Маркедонов, политолог, кандидат исторических наук

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *