Южный Судан пишем, а Южный Кавказ в уме?

ВАШИНГТОН, 13 июля, Caucasus Times — Автор — Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон, кандидат исторических наук

9 июля 2011 года на карте мира появилось новое государство. Вступил в законную силу суверенный статус Южного Судана.

На фоне динамично развивающихся событий на Ближнем Востоке и уже хронической «афганской проблемы» обретение новой государственности в Африке осталось вне фокуса информационного внимания. Впрочем, тут сказался и политико-географический фактор. Случись такое самоопределение в Европе (как это было в случае с Черногорией или Косово), оно практически сразу же попало бы в топ-листы информационных агентств. Между тем, казус с Южным Суданом имеет большое значение не только для «черного континента», но и для постсоветского пространства. И в первую очередь для Южного Кавказа, региона-рекордсмена по количеству этнополитических конфликтов, частично признанных и непризнанных образований.

После распада СССР здесь имело место 4 из 8 военных противоборств (включая межэтнические конфликты и гражданские войны). В Южной части Большого Кавказа существуют 3 из 4 де-факто государственных образований, чей статус греческий дипломат и политолог Александрос Яннис удачно определил, как «подвешенный». Конечно же, отделение региона от страны, которая в течение 55 лет была частью международного сообщества (членом ООН и субъектом международного права, признаваемым в его прежних границах), будет иметь серьезные последствия и для мировой политики в целом. Попытаемся рассмотреть возможные последствия, как на региональном (кавказском), так и на глобальном уровне.

Самоопределение Южного Судана произошло в 2011 году.Символическая дата! 20 лет назад распались два полиэтничных образования Советский Союз и Югославия. В результате этого распада на карте мира появилось 21 государство, получившее ооновскую «прописку», 3 частично признанных республики (Косово, Абхазия и Южная Осетия), 2 непризнанных образования (Нагорный Карабах и Приднестровье). При этом в течение двух десятилетий некоторые сепаратистские проекты провалились, не дотянув даже до статуса государств де-факто (Чечня, Республика Сербская Краина, хорватская Герцог-Босна на территории современной Боснии и Герцеговины). Другие этнополитические проекты, изначально претендовавшие на свой «особый путь», превратились в части «матрешечной федерации» (как это случилось с Республикой Сербской в ходе гражданской войны в Боснии). Добавим к этому, что за прошедщие 20 лет был еще один случай сецессии, правда, мирной. Речь идет о «разводе» между Словакией и Чешской Республикой. К такому развороту ни Запад, ни Россия, ни другие центры силы современного мира не были готовы. Отсюда и та политизация проблемы самоопределения, которую мы наблюдаем в течение последних двадцати лет вкупе с избирательным применением международного права. И тем, что публицисты любят называть «двойными стандартами». Как справедливо отмечал профессор Чарльз Кинг, «постсоветский порядок на Кавказе был не естественным итогом стремления отдельных наций к независимости, но скорее отражением способности мирового сообщества терпеть один вид сецессии, но отвергать другой. В конце концов, история успешной сецессии в случае с Арменией, Азербайджаном и Грузией стала легитимной посредством международного признания и членства в многосторонних организациях. Сецессия же непризнанных режимов — Нагорного Карабаха, Абхазии и Южной Осетии рассматривались извне, как бесперспективные попытки рационализировать капризы сепаратистов».

Однако до 2008 года в подходах Запада и России хотя бы присутствовали элементы логики (право на национальную государственность признавалось за союзными республиками, но отрицалось за автономиями и государствами де-факто), то после массированного признания Косово США и их союзниками с одной стороны, и ответными действиями России по Абхазии и Южной Осетии (известный германский политолог Александр Рар описал их удачной метафорой «ковбойский ход»), прежняя логика перестала работать. Теперь геополитические резоны (и раньше плохо скрываемые) подмяли под себя правовые соображения. В этом плане показательны заключения Независимой международной комиссии по сбору фактов о конфликте в Грузии (известной также, как Комиссия Хайди Тальявини) по поводу прав Абхазии и Южной Осетии на независимую государственность. Так «Доклад Тальявини» говорит о том, что абхазы и осетины обладают правом на самоопределение. И не только, как этнические меньшинства, но и потому, что у них есть такие общие характеристики, такие как «общий язык, культура и религия» (последнее, кстати, противоречит действительности в случае с абхазами), а также «стремление сформировать собственное политическое сообщество». Но в то же самое время европейские эксперты во главе с почтенным швейцарским дипломатом говорят, что право на самоопределение не означает сецессии для Южной Осетии и Абхазии. При этом ссылка делается на Декларацию ООН 1970 года о принципах международного права относительно дружеских отношений и сотрудничества между государствами, которая говорит о том, что право на самоопределение не может быть интерпретировано, как поощрение полного или частичного разрушения территориальной целостности страны. В контексте «Доклада Тальявини» речь идет, конечно же, о Грузии. При этом многие известные правоведы, специально занимающиеся изучением сецессии, рассуждая об Абхазии и Южной Осетии, говорят, что даже после 2008 года возможности для интеграции в состав единого Грузинского государства не закрыты. Так германский профессор Георг Нольте приводит в пример казусы африканской Биафры и Боснии и Герцеговины, где после кровавых гражданских войн враждующие части одной страны были при международном участии «сшиты» воедино. Другой вопрос, насколько это единство эффективно или, напротив, является политической фикцией.

Наверное, среди экспертов, найдутся те, кто скажет, что случай с Южным Суданом не имеет ничего общего с Абхазией, Южной Осетией или Нагорным Карабахом. Все 3 последних казуса вписываются в контекст распада СССР и к колониальному прошлому Африки (а равно и к национальному строительству после начала деколонизации) не имеют отношения. В отличие от Грузии и Азербайджана, не желающих даже теоретически обсуждать вопрос об отделении своих бывших автономий, центральные власти «большого Судана» признали и референдум на Юге, и суверенный статус отделяющегося региона. Не без колебаний и международного давления, конечно. Но факт остается фактом. Даже Омар аль-Башир, имеющий на Западе репутацию «самого худшего из диктаторов», согласился на отделение проблемного региона. Сегодня услышать нечто подобное о намерениях Тбилиси или Баку невозможно, это выглядит, как научная фантастика.

Однако при всех различиях, африканская и постсоветская ситуация имеют и принципиально общие черты. И в том, и в другом случае речь идет о сложном процессе нациестроительства, о коллизиях между общегосударственной и региональной (этнической, конфессиональной идентичностью). И в том, и в другом случае возникает вопрос: «Насколько центральная власть может (и должна) проводить государственную унификацию?» И Южный Судан, и случаи самоопределения на Южном Кавказе жестко обозначают такую проблему, как критерии для признания. Что может считаться достаточным основанием для самоопределения? Гражданская война? Угроза геноцида или этнической чистки, растворения в другом этническом большинстве? Сегодня многие европейские и американские специалисты, говоря о перспективах Абхазии и Южной Осетии указывают на то, что оба эти образования лишены достаточного потенциала для создания эффективной государственности. Но разве этот потенциал достаточен у Южного Судана или у Косова? Риторический вопрос. И можем ли мы считать априори, что российская (то есть односторонняя) помощь в формировании органов власти и управления в Абхазии хуже, чем международные устремления в тех же процессах на Балканах и в Африке? Однозначного ответа на эти вопросы не существует. А пока нет ответа, свои интерпретации уже даются в постсоветских частично признанных и непризнанных республиках. В этом плане казус Южного Судана зажил уже своей жизнью. К нему, как и к Косово будут апеллировать Сухуми, Цхинвали и Степанакерт. Впрочем, как и другие сецессионистские движения по всему миру.

И все это по идее должно оживить дискуссию о том, как оптимально управлять современным миром. Делать вид, что международное право, сформированное державами-победителями по итогам Второй мировой войны в Ялте, Потсдаме в 1945 году и в Хельсинки в 1975 году, существует в неизменном виде становится все более сложно. Принцип «территориальной целостности и нерушимости» границ был слишком много раз нарушен за последние 20 лет. И не только в Европе, о чем мы уже писали выше. Отделение Эритреи от Эфиопии, а Восточного Тимора от Индонезии также внесли свой вклад в вытеснение принципа территориальной целостности правом наций на самоопределение. Но если в случае с Эритреей (бывшей итальянской колонией, присоединенной к Эфиопии) была апелляция к отмене центральной властью автономного статуса (это случилось в 1962 году и стало причиной перманентного конфликта эритрейцев с центральными властями), а в ситуации с Восточным Тимором говорилось о его самоопределении в результате деколонизации, приостановленном индонезийской оккупацией 1975 года (эта территория раньше была колонией Португалии, тогда как «большая Индонезия»- Нидерландов), то Южный Судан до завершения гражданской войны в 2003-2004 гг. не обладал статусом автономной или союзной республики, не был субъектом федерации. Главной межой, отделяющей его от арабско-мусульманского Севера была этно-конфессиональная граница. При этом сегодня никто не даст гарантии того, что новое образование завтра семимильными шагами начнет добиваться процветания, а конфликты с соседями (включая Северный Судан) будут элиминированы. Профессиональных оптимистов хотелось бы отослать к опыту восточно-тиморского кризиса 2006 года (когда столица молодого государства, признанного в 2002 году была захвачена бандами мародеров) или эфиопо-эритрейского конфликта (1998-2000), последовавшего через 5 лет после достижения Эритреей независимости (в 2007 году между двумя странами была снова зафиксирована эскалация насилия на межгосударственной границе).

Таким образом, сегодня ведущим мировым игрокам необходимо начать договариваться о правилах относительно сецессии и признания нового национального суверенитета. Наверное, было бы полезно обозначить критерии возможного признания (контроль над территорией, сменяемость власти, демократические процедуры, отсутствие этнической или конфессиональной дискриминации). Не искючено, что кандидаты на признание могли бы получать «испытательный срок». Понятное дело, все это не отменит ни экономических, ни геополитических интересов ведущих международных «центров силы». Однако упорядочение этого процесса необходимо. Иначе альтернативой мировому порядку станут международные джунгли, где всякий будет признавать всякого, исходя из тактических сиюминутных резонов. И будет все это происходить в Африке или на Кавказе принципиального значения не имеет.

Историческая справка

К моменту прихода европейцев на «черный континент» на территории Южного Судана не было государств в современном политико-правовом понимании этого слова. Попытки арабов (которые составляли большинство на Севере) интегрировать Южный регион (в котором доминировало чернокожее население) предпринимались много веков, но были неудачными. В период так называемого «англо-египетского Судана» (1898-1955) британцы фактически признали, что управление Севером и Югом Судана по одним лекалам невозможно (для этого была предусмотрена даже визовая процедура в общении между двумя Суданами). Как бы то ни было, а в середине 50-х годов прошлого века «пошел процесс» деколонизации Африки, главным результатом которого было появление на карте мира государств, чьи границы очень часто не совпадали с этническими, племенными, конфессиональными межами, существовавшими до «праздника национальной независимости». В итоге в 1956 году появился единый Судан со столицей в Хартуме. И это единство было оплачено слишком высокой ценой в несколько гражданских войн (в перерывах между которыми мусульманский Север пытался проводить жесткую политику исламизации и арабизации Юга).

В 2003-2004 годах была завершена 22-летняя гражданская война, что открыло путь для самоопределения Южного Судана. Сначала регион получил автономию (а его лидер закрепленный пост вице-президента «единого» Судана), а в 2010 году началась подготовка к проведению референдума о его статусе. В течение этих шести лет Южный Судан фактически уже не контролировался Хартумом, поскольку реальный суверенитет над этой территорией осуществляли южно-суданские лидеры при поддержке различных международных институтов. В январе 2011 года референдум состоялся, 98% населения высказались за независимость. Итоги народного волеизъявления признал даже президент Судана Омар аль-Башир (он стал первым президентом независимого государства- члена ООН, против которого было выдвинуто обвинение Международным уголовным судом и выписан ордер на его арест). Как только итоги референдума стали достоянием общественности, Вашингтон заявил о намерении признать новое государство в Африке. Этому примеру последовали и союзники США из стран Европейского Союза. Через полгода итоги, полученные в ходе январского голосования, были воплощены на практике. Южный Судан начал свое самостоятельное государственное плавание.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *