«Исламопонятия» наших дней

ПРАГА, 12 ноября, Caucasus Times — Давно уже канули в Лету времена уголовной романтики, воспетой Бабелем в «Одесских рассказах». Забыты такие понятия, как «благородные воры», «мужики», «суки», «козлы» и прочие, свойственные лагерной иерархии, уходящей корнями еще в древнее кастовое деление общества. Наверху – священнослужители и князья (брамины и кшатрии), роль которых в уголовном мире выполняли «знатоки понятий» и «паханы». В середине – вайшьи, или «третье сословие», в уголовном мире – «мужики» — те, кто оказался в местах лишения свободы случайно, как правило – за бытовые преступления, кто пользуется определенной неприкосновенностью, дающей право проживания, без возможности принимать решения по вопросам внутренней дисциплины. Наконец, в самом низу лестницы – «шудры» (неприкасаемые) – те, кто запятнал свою «уголовную честь» доносительством или иными формами сотрудничества с силовыми органами и тюремной администрацией. Какая-никакая, но все же – иерархия и дисциплина, старая, как мир, как законы Ману, как феодальное сословное деление.
Но, как известно, феодальные отношения рушатся под натиском новых товарно-денежных, принесенных капитализмом. Все ценности, все понятия заменяются одним весомым понятием – «деньги». Пришло оно и в Россию, до сих пор знавшую лишь крепостничество и диктатуру, где жесткая социальная лестница была не только отражением государственного устройства, но и залогом стабильности и порядка. При новой системе отношений статус отдельно взятой личности нестабилен настолько же, насколько капризен рынок. Денежное выражение стали находить себе также и все формы поощрения и наказания. «Геройскую звезду детям на обед не скормишь» — говорят на воле, и вторят им те, кто находится в заключении: коронованному вору пенсия по старости не положена. Тем более, что место старших занимают представители нового молодого поколения, воспитанного на принципах дикого, неконтролируемого рынка, в борьбе за передел которого хороши все средства, и единственное, что имеет значение – максимум удовольствия от жизни, доступ к которому дают все те же деньги. В конце концов, не ради них ли многие поколения их предшественников вступили на скользкий уголовный путь? И здесь уже нет осязаемого стимула, побуждающего уважать более старших и опытных, делиться с обездоленными «братьями по несчастью», помогать молодым и еще не окрепшим. Брать от жизни только здесь и сейчас, причем брать как можно больше и любыми средствами – и наступает новая эпоха, эпоха беспредела.

Но историческое колесо подчинено собственной закономерности, над которой не властен ни беспредел, ни хаос переходного периода. В поступательном движении в этом цикле разброд и шатание неизбежно, рано или поздно, должны уступить место новому порядку – в противном случае система, амплитуда колебаний которой растет до бесконечности, обречена на распад. Так было не только в уголовном мире и не только сегодня. Любая общественная группа или прослойка, закономерно движущаяся от хаоса к порядку во внутреннем устройстве и стремящаяся изобрести нечто новое в этом направлении, невольно вынуждена применять на практике хорошо забытое старое – и в качестве такового нередко выступает религия как жизнеспособная система, проверенная веками и тысячелетиями. Не исключение – и современный уголовный мир, тем более, что это понятие простирается намного шире не только мест заключения, но и того круга людей на свободе, которые поставили себя в открытую оппозицию закону.

Иными словами: там, где по тем или иным причинам не действуют законы государства, в силу вступают собственные правила (например, уголовные понятия), либо законы, заимствованные из других систем – в частности, религиозных. И чем больше правовых положений религии позволяют судить и рядить, тем больше шансов на то, что именно эта религиозная традиция заменит собой устаревшие или дискредитировавшие себя установки и «понятия».

Несомненно, речь не идет о целостных духовных традициях, впитавших в себя как ритуально-правовую, так и духовную стороны. Речь идет прежде всего о жестких реакционных тенденциях, в которых четко прослеживается императив деления на «своих» и «чужих». С одной стороны, это дает уголовному элементу повод для оправдания беззаконий, творимых на стороне, а с другой стороны – поддерживать жесткую дисциплину и практически военный порядок в собственных рядах. Также это дает надежду на поддержание «общинного» самосознания и получение определенной социальной защиты – как в заключении, так и на воле. Культивируемый дух сектантского братства дает уверенность в бесперебойности работы аппарата как круговой поруки, так и взаимной ответственности. Так в уголовную среду, через «черный ход», проникает терминология мусульманства.

Нет, в данном примере речь никоим образом не идет об Исламе как религии и традиции в целом, где всегда находится место и прощению, и состраданию, и уважению к правам иноверцев. Речь исключительно о тех политических или общественных движениях, которые, превращая религию в карательный инструмент, готовы эксплуатировать лишь те ее положения, что позволяют окрасить окружающий мир в контрастные черные и белые цвета. «Свои» не отвечают за имущество «чужих» и даже за незаконно отобранные жизни, в том случае, если имеется более-менее приемлемое объяснение того, что «чужие» представляют собой тайную или явную угрозу.

Именно на этой волне в США возникла ультранационалистическая организация «Черные мусульмане», склонная обвинять во всех несчастиях на планете «белого человека». При этом жесткая демаркация по расовому признаку также подкреплялась искаженными толкованиями Корана и подогнанными под него комментариями основателя секты, гласившими, что «Бог-черный», и поэтому соблюдение заветов «Ислама» в новой трактовке сродни верности своей нации и расе. Эта радикальная организация, поставившая себя во многом в оппозицию закону, со временем была вынуждена несколько либерализироваться, однако, это произошло слишком поздно, чтобы помешать проникновению сектантских «понятий» в уголовную среду. Известно, что в пенитенциарных учреждениях Соединенных Штатов, например, уже давно существует традиция объединения заключенных по принципу национальных землячеств или религиозной общности. Мусульманская община, в частности, резко выделяется жесткой дисциплиной, системой круговой поруки, четкой иерархией и практически тотальной невосприимчивостью ко всему и всем, находящимся вовне ее.

Ислам – религия практичная, если не сказать – прагматичная. Исламское законодательство, основанное на Коране и сунне (традиции) пророка Мухаммада, четко регламентирует все аспекты человеческой жизни – семейной, общественной, экономической, политической. Мусульманская доктрина во многом ориентирована не только на отыскание рая на небе, но и на построение идеального общества на земле. Таким образом, на постсоветском пространстве она автоматически становится идеальным кандидатом на замещение образовавшегося после крушения социализма вакантного места «строителя земного рая», а мусульманские общины – джамааты – прекрасно заменили бы собою партийные ячейки, причем не только в регионах, где население традиционно исповедует Ислам, хотя в них – в первую очередь. На государственном уровне подобное замещение не реализуемо в силу конституционного положения о светском характере устройства РФ. Но, с другой стороны, в оппозиционной среде таких препятствий не наблюдается – естественно, и среди тех «оппозиционеров», кто противостоит уголовному праву.

Россия в этом отношении – страна не исключительная. Движение «черных мусульман» под руководством Луиса Фаррахана –прекрасный пример того, как религиозные нормы оказываются отредактированы таким образом, чтобы удовлетворять исключительно нуждам радикальной националистической партии. Большинство мусульманских богословов как в Америке, так и за ее пределами без колебаний вынесли вердикт о том, что секта «черных мусульман» ничего общего не имеет с религией Ислама, взяв от наследия Пророка Мухаммада на вооружение исключительно жесткие законодательные нормы. Так община-джамаат превратилась в банду, а мусульманский закон – шариат – в кодекс «понятий». Они позволяют униженным и обездоленным ощутить собственную самоидентификацию, занять место в иерархии и получить клановую защиту – в заключении или на свободе. Они же, своим голым формализмом, подрывают главную – духовную – сторону религии.

Организационная структура кавказских джамаатов мало чем отличается от фаррахановской, несмотря на то, что здесь на вооружение взята иная традиция – ваххабизм. Шариатские нормы используются прежде всего для прикрытия вооруженных действий, оправдания насилия и грабежей, наказания «отступников» в собственных рядах. Если суфизм еще допускает определенную свободу мысли (хотя и здесь присутствует принцип централизации и беспрекословного повиновения учителю – устазу), то ваххабизм проводит четкую демаркацию: «Свой-чужой». При этом в отношении иноверцев (к которым ваххабиты склонны относить и представителей других, «конкурирующих» мусульманских течений) не действуют ни законодательные, ни моральные нормы. Фактически, в современном уголовном сознании в тех регионах, где такая тенденция развилась в достаточной степени, старые «лохи», «терпилы», «суки» уступают место «кафирам» (неверным), «ахл-уз-зимма» (представители религиозных меньшинств, находящиеся под покровительством мусульман при условии выплаты ими налогов – джизьи) и «муртаддам» (отступникам, с которыми разговор короткий, а вердикт определен заранее). На месте «паханов» мы все больше наблюдаем «устазов» и «амиров», на месте «знатоков понятий» и «разводящих» — разного рода «хаджи». Шариат вытесняет старые «понятия», старая система показного тщеславия – «понты» — тоже приобретает другую окраску. Все чаще слышатся фразы типа: «- Э, братан, ты намаз-сунну (желательный) читал? – Да я читал еще и нафиль (добровольный), я сегодня держу уразу (сиям, пост), я теперь каждый понедельник и четверг это делаю, по сунне».

По сунне… Сунна – традиция Пророка – есть образ жизни основателя религии Ислама и его ближайших сподвижников. Прежде всего – духовное состояние, степень совершенства веры и добродетели. Понимают ли те, кто берет на вооружение религиозную терминологию вместо уголовного жаргона, какое кощунство они совершают? Понимают ли те, кто заставляет нового члена банды присягать на Коране, а конкурентов призывает «разводить» по шариату, что тем самым они хоронят дело исламского возрождения, привнося в него самую страшную для религии форму разложения — формализм?

Гибель религиозного сознания (в том числе и мусульманского) наступает не тогда, когда верующие оказываются в лагерях или под полицейским надзором. Она наступает тогда, когда по улицам городов начинают ходить бритоголовые «братки», призывая «во имя Христовой любви мочить всех черных басурман» или «Во имя Аллаха разводить кафирских лохов», повесив на шею вместо традиционной «голды» мусульманские четки-тасбих.

Бахтияр Арипов, специально для Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *