Год Ингушетии

МОСКВА, 19 сентября, Caucasus Times — (Автор- Сергей Маркедонов, зав. отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук)

2007 год может войти в историю российского Северного Кавказа, как год Ингушетии. Стилистика сегодняшних сообщений из самой маленькой северокавказской республики напоминает сводки с фронтов “чеченских кампаний” 90-х гг. «Полномасштабный ввод войск, уход молодежи в горы и третья кавказская война», — так резюмировал свой комментарий для РБК председатель Исламского комитета, известный политолог и публицист Гейдар Джемаль. В прочем, алармизма в российских СМИ хватает и без Джемаля. Контент–анализ российской прессы не входит в число задач настоящей статьи. Однако пройтись по некоторым заголовкам было бы небезынтересно. “Бочка с порохом”, “Дошли до точки кипения”, “Ингушетия становится новой Чечней?” Как это часто бывает с репортажами и заметками по Кавказу, эмоций много, содержательного понимания тенденций явно не хватает. Какая идеология у противников власти в Ингушетии? Национализм? Радикальный ислам? Кто их лидеры, какие движущие силы определяют протестные действия, диверсии, теракты? В самом деле, на каком основании мы считаем, что Ингушетия превращается во “вторую Чечню”?

К сожалению, интерпретация происходящего в Ингушетии и вообще на Северном Кавказе не дается официальной властью. Кремль и его представители на местах, как правило, ограничиваются двумя подходами. Это, во-первых, констатация очередного успеха в борьбе с северокавказскими филиалами “международной террористической сети”. Все разговоры о ликвидированном недавно “амире Дагестана” Раппани Халилове, как представителе “Аль-Каеды” из этой серии. Во-вторых, это заверения общественности в том, что “на Кавказе все спокойно”, а вся критика идет от недоброжелателей и откровенных “клеветников России”. В 1994 году власть восстанавливала в Чечне “конституционный порядок”. В 1999 году вела “контртеррористическую операцию”. Обе приведенные выше интерпретации нельзя признать вполне удовлетворительными. Но они, по крайней мере, были. То, что сегодня происходит в Ингушетии и в Дагестане, не поддается осмыслению федеральной власти. События, происходящие там, не интерпретируются, а общественность успокаивают статистическими выводами о спаде терроризма.

Между тем ни терроризм, ни конфликтность не исчезли из повестки дня российского Северного Кавказа. Скорее наоборот. На Северном Кавказе происходит “перезагрузка” угроз и вызовов для Российского государства. Теперь главным террористическим оппонентом Российского государства будет не защитник “свободной Ичкерии”, а участник “кавказского исламского террористического интернационала”. Не полумифической “Аль-Каеды”, а местных исламитских структур, чье возникновние порождено не внешними происками, а внутренними соцаильно-экономическими ии политическими причинами. В этом смысле российский Северный Кавказ воспроизводит исторический опыт стран исламского Востока. Подобный этап “смены поколений” террористов и терроризма уже пройден государствами Ближнего Востока и Северной Африки. Если в 60-80-е годы прошлого века главными субъектами террористической борьбы были светские этнонационалисты (Ясир Арафат и ООП), инструментально и конъюнктурно обращавшиеся к религиозным ценностям и лозунгам, то с начала 80-х первую скрипку начинают играть поборники “чистого ислама” (“Братья мусульмане”, “Исламский джихад”). Теперь Северный Кавказ с некоторым отставанием пройдет схожую эволюцию.

В начале 90-х, в период пресловутого «парада суверенитетов», в северокавказском регионе доминировали этнонационализм и идея этнического самоопределения. На практике это привело к реализации принципа этнического доминирования в политике, управлении и бизнесе. Радикальные этнонационалисты активно использовали и террористические методы борьбы. Кто сказал, что всплеск терроризма в Дагестане касается только сегодняшнего дня? Между тем в 1989-1991 годах в Дагестане было совершено более 40 политических покушений, а в 1992-м — чуть менее 40, в 1993-м — около 60 покушений и вооруженных нападений. Были в начале 90-х и знаковые теракты. В июне 1993 года боевики аварского Народного фронта имени имама Шамиля и лакского движения “Казикумух” захватили сотрудников райвоенкомата в Кизляре и потребовали выведения из города подразделений спецназа российского МВД. Но в отличие от терактов сегодняшних тогдашние террористические вылазки имели не религиозные, а этнополитические мотивы. Та же мотивация отличала действия чеченских сепаратистов, с 1991 года боровшихся за «независимую Ичкерию». Этнонационалистами были и участники осетино-ингушского конфликта с обеих сторон. При этом осетины-мусульмане боролись с “ингушской агрессией” вместе с братьями-христианами.

Во второй половине 90-х этнонационализм уступает место лозунгам «чистоты ислама». Во-первых, этническая пестрота Кавказа на практике делает радикальный этнонационализм политической утопией (особенно в регионах, где нет сильного численного перевеса одной этногруппы, как в Карачаево-Черкесии). Во-вторых, борьба за превосходство “своего” этноса фактически приводит к победе этноэлиты, которая быстро коррумпируется и отрывается ‘от корней’, замыкаясь на собственных эгоистических устремлениях. Народные же массы довольствуются ролью митинговой пехоты. Как следствие во второй половине 90-х на Кавказ пришли идеи радикального ислама, или “ислама молящегося”, противопоставляющего себя “исламу обрядному (погребальному)”. По словам политолога Константина Казенина, “многовековая укорененность ислама в жизни народа периодически приводила к спору ислама “традиционного”, связанного с народными религиозными устоями и практикой, и ислама “чистого”, декларирующего свою свободу от ‘примесей’, народных традиций. При этом в исторической перспективе одно и то же направление ислама могло играть роль “традиционного”, то роль “чистого”.

Если в XIX в. роль “чистого” ислама сыграл мистический суфизм, то в конце ХХ в. эта роль была отведена салафийе (ваххабизму), сторонники которого объявили войну “традиционалистам” — суфиям. Процесс распространения “чистого ислама” затронул Чечню (особенно после Хасавюрта), Дагестан и другие субъекты российского Кавказа, включая и относительно мирную Западную часть региона (Адыгею, Кабардино-Балкарию). Появились яркие проповедники “обновленного ислама”, хорошо подкованные в основах исламского богословия в отличие от косных провластных ДУМов — Духовных управлений мусульман. В Адыгее таким проповедником выступил репатриант из Косова Рамадан Цей, в Карачаево-Черкесии — Рамзан Борлаков и Ачимез Гочияев, в Кабардино-Балкарии — Мусса (Артур) Мукожев, в Дагестане — братья Кебедовы.

“Чистый ислам” как нельзя лучше подходил к кавказским условиям. В отличие от “традиционализма”, эта система ислама обращена к надэтническим универсалистским и эгалитарным ценностям — эдакий “зеленый коммунизм’” Для сторонников “молящегося ислама” не имеет значения принадлежность к клану или этнической группе. Отсюда и возможности формирования “горизонтальных связей” между активистами из разных кавказских республик. В условиях отсутствия внятной идеологии и концепции российского нациестроительства салафийа стала интегрирующим фактором на Кавказе. Весь фокус, однако, заключается в том, что если “исламский национальный проект” развивался как антироссийский, то многие лидеры “обновленцев” не грешили русофобией и были готовы на российскую юрисдикцию на Северном Кавказе при условии его тотальной исламизации. Одновременно кавказские “ваххабиты” отвергают светский характер российской государственности и институты российской власти в регионе. Постепенно количество перешло в качество, и радикалы перешли от проповеди к террору. К началу нового века этнонационализм повсеместно (включая Чечню) уступил место религиозному исламскому радикализму. Сегодня в Ингушетии, а ранее в Дагестане лозунги отделения Ичкерии от России не выдвигались, зато умами овладевает идея формирования особой социально-политической реальности без России и вне России.

Это означает, что в наиболее нестабильном и конфликтном российском регионе принципиально изменится характер угроз. Теперь вызов российской власти будет исходить не только из Чечни. В ближайшем будущем весь Северный Кавказ превратится в поле жесткой борьбы. И очень важно правильно понимать суть этой угрозы. Беда, когда лидеры государства не осознают, с каким противником борются, какие ресурсы этот противник имеет. Между тем российской власти и, кстати сказать, либерально-модернизационному проекту в целом угрожают политически и идейно мотивированные люди, понимающие свои цели и задачи. В отличие от коррумпированной и развращенной российской элиты, как властной, так и оппозиционной.

При этом далеко не все исламские “обновленцы” перешли линию, разделяющую терроризм и борьбу с Россией от простого негодования по поводу коррупции и закрытости местной власти. Сегодня еще не поздно отделить “работников ножа и топора’”от фрустрированной региональной интеллигенции и обыкновенных “лузеров”. Было бы фатальной ошибкой записать в ваххабиты и русофобы всех оппонентов республиканских властей. Если такой шаг будет сделан, Россия не досчитается многих своих сограждан. В том смысле, что лояльность нашему государству у многих сменится лояльностью салафитским джамаатам. И самое главное: российская власть должна отказаться от рассмотрения борьбы за Кавказ как программы социальной реабилитации. Сегодня речь идет не столько о деньгах, сколько о серьезном идеологическом противоборстве. И выиграет в этом противостоянии тот, у кого будут крепче нервы, сильнее воля, чьи аргументы окажутся убедительными, а идеи и цели более привлекательными. И главное, чья вера окажется сильнее.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *