Джихад в маленьком Беное

ПРАГА, 16 июня, Caucasus Times — Чечня: оборотная сторона «стабилизации» — (Автор- Сергей Маркедонов, зав. отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук, специально для Caucasus Times)
Российское политическое сообщество оказалось настолько убаюканным разговорами о стабилизации в Чечне, что информационные сообщения о боевых столкновениях в селе Беной-Ведено Ножай-Юртовского района республики в ночь на 13 июня 2008 года, не вызвали какой-либо осмысленной реакции. В данном случае речь идет не об алармистских прогнозах, а о содержательном понимании тех политических процессов, которые происходят сегодня в Чечне. Что же касается журналистских взглядов, то, по большей части рассуждения пишущей братии не выходили за пределы «размышлизмов» об активизации «подполья».

При этом идейно-политические воззрения подпольщиков, как обычно не были рассмотрены. Ведь сказал же в свое время уже бывший президент РФ Владимир Путин, мол «бандиты — они и есть бандиты». Какая уж тут идеология или политические воззрения. Если же говорить об оценке ситуации внутри Чечни, то тут все также традиционно, без изменений. «Эти бандиты спустились с гор, расстреляли мирных жителей и сожгли несколько домов. И все произошло под покровом ночи. Четкий почерк тех, кто способен только на черные дела и не способен зваться человеком», — сказал в интервью РИА «Новости» председатель Духовного управления мусульман Чечни Султан Мирзоев. По его мнению, «эта вылазка свидетельствует об агонии сепаратистских настроений». Тот факт, что боевики используют, говоря о своей акции вовсе не этнонационалистическую (и сепаратистскую), а исламистскую лексику, глава Духовного управления в расчет не принял. И требовать от него экспертного анализа текущей ситуации невозможно. В республиках Северного Кавказа роль муфтия- это роль, сопоставимая с функцией секретаря обкома по идеологии. Идеология же такова. Есть бандиты (они же сепаратисты, они же «неправильные мусульмане»- ваххабиты), чьи вылазки каждый раз свидетельствуют об их неизбежной агонии.

Между тем масштаб нападения боевиков, что называется, впечатляет. Убито три человека, один ранен. Сожжено пять домов, в том числе дом бывшего заместителя главы администрации села. По данным российских «силовых структур» в нападении принимали участие от 25 до 60 человек. Однако гораздо более важно понять, означает ли это столкновение (а также другие более мелкие стычки, нападения, диверсии) конец пресловутой «стабилизации» в Чечне? И если да, то, в какие сроки это может произойти? А если нет, то, по каким причинам рейды боевиков можно считать делом обреченным? Можно ли говорить о своеобразном «втором дыхании» сепаратистов в Чечне или же это действительно предсмертная агония? А если не агония, то под какими идеологическими знаменами будет консолидировано чеченское «сопротивление»? И действительно ли оно сепаратистское?

Вряд ли можно назвать сепаратизмом в классическом смысле этого слова характеристику акции, данную на пресловутом веб-ресурсе «Кавказ-Центр». «В ходе операции, по уточненным данным, уничтожено 11 кадыровцев, ранено не менее 17. Захвачены в плен 13 муртадов… Моджахеды атаковали до 20 объектов на территории села. Сожжены не менее 10 домов муртадов и пособников русских кафиров. Обыски и профилактические мероприятия проведены в 40 домовладениях, принадлежащих муртадам и пособникам оккупантов», — отмечается в сообщении». Даже если отбросить характерный для «Кавказ-Центра» стиль (преувеличение собственных достижений и минимизация потерь), то лексика сообщения показывает, кто является мишенью для боевиков. Это, во-первых, «кафиры» (то есть неверные) и «муртады» (то есть мусульмане, которые только внешне являются таковыми, по сути же они предали идеалы ислама). Враг маркируется, таким образом, не в терминах этнического национализма. Это – не русские и не «федералы», это — «враги чистого ислама» (предполагаются и не вполне чистые помыслами и поступками мусульмане).

Таким образом, дискурс, в котором описывается очередная боевая акция — не националистический. Это — язык радикальных исламистов, которые изображают, что ведут «священную войну» против неверных. А это с сепаратизмом уже плохо увязывается. Особенно, если принять во внимание тот факт, что еще в ноябре 2007 года на том же «Кавказ-Центре» появилось официальное заявление так называемого «Амира» Доку Умарова (считавшегося после гибели Абдул-Халима Сайдулаева президентом “Чеченской республики Ичкерия”). В этом заявлении был провозглашен Кавказский Эмират. При этом он заявил, что сепаратистская Ичкерия будет существовать только, как административно — территориальное образование в составе будущего Эмирата. Она станет одним из “вилайетов”. Первым среди равных. Не менее, но и не более того. Один из немногих оставшихся в живых полевых командиров Ичкерии фактически самостоятельно ликвидировал это непризнанное образование, считавшееся в 1990-е гг. одним из главных вызовов для российской государственности на Северном Кавказе. Отныне Чеченская Республика Ичкерия даже с точки зрения ее защитников и так называемых “руководителей”, более не существует. Тот, кто еще вчера защищал этнонациональное самоопределение Чечни, фактически признал, что сам этот курс был политически ошибочным. Впрочем, Умаров (даже если судить по материалам “Кавказ-центра”) уже давно смотрел в эту сторону. Речь идет о радикальном исламе, который последний лидер Ичкерии считал намного более действенным инструментом борьбы с Российским государством, чем этнический национализм.

Конечно, радикальный ислам далеко не вчера начал использоваться чеченским сепаратистским движением, которое изначально действовало под лозунгами светского этнонационализма. Кстати, Конституция первой Ичкерии образца 1991-1994 гг. была списана с прибалтийских образцов. Этот крен начался после Хасавюрта. Однако Аслан Масхадов продолжал рассчитывать в первую очередь на помощь из Европы и Штатов, для которых (в частности, для Британии) исламисты не были «людьми, с которыми можно иметь дело». Сегодня Запад в целом не в чести у Умарова и его команды (которая позволяет себе и антиамериканские, и антиевропейские высказывания). На Запад у бывших сепаратистов нет надежды. Теперь их взоры обращены на Восток и поддержку «братьев по вере». Отсюда — невозможность интерпретировать вылазки боевиков, как националистические акции. Это — другой дискурс. Он не лучше и не хуже светского националистического сепаратизма. Он просто иной.

Таким образом, инцидент 13 июля 2008 года лишь продемонстрировал один, в общем, вполне очевидный факт. Недовольные республиканской и федеральной властью, их политикой в Чечне — существуют. Никакие рейтинги и эффектная пропагандистская кампания не ликвидируют недовольство властью, поскольку предпосылки для неприятия властной политики всегда найдутся. Было бы верхом легкомыслия считать, что политика «кадыровизации» власти снимет все острые социально-политические противоречия в республике. Все, что удалось сделать Рамзану Кадырову, как на посту президента Чечни, так и в период его фактического руководства республикой — это запустить проект «национального возрождения». Компонентами этого проекта стали привлечение вчерашних боевиков и даже сепаратистских лидеров в органы власти и управления, милицейские ряды, большая (по сравнению с другими регионами) политическая самостоятельность, подчеркнутое фрондирование, претензии на общекавказскую гегемонию. На фоне того эмпирического опыта, который был у чеченцев весь постсоветский период (а это Ичкерия в двух вариантах или военные антисепаратистские кампании, выбор невелик), кадыровский проект национального возрождения имел серьезные перспективы и шансы на успех. Собственно говоря, боевые столкновения 13 июня эти шансы не сделали существенно более низкими.

Государственный эксперимент «Ичкерия» — не отвлеченная реальность. Есть эмпирический опыт государственного строительства (две модели госстроительства). В 1991-1994 гг. был реализован светский националистический проект, в 1996-1999 гг. независимая де-факто Чечня строилась с опорой на исламские традиции (шариатские суды, шариатская безопасность, уголовный кодекс, скопированный с Суданского УК). И обе попытки не были удачными ни с социально-экономической точки зрения, ни с точки зрения политической стабильности. Оба раза само чеченское общество раскололось в поиске лучшей модели государственного устройства и защиты собственной идентичности. И здесь еще один миф. «Чеченский кризис» постсоветского периода — это не перманентная борьба русских и чеченцев, Чечни и России. Это также противостояние Дудаева и Городского совета Грозного, Дудаева и Автурханова, Завгаева и сепаратистов, сторонников суфийского ислама и т.н. «ваххабитов». И кровь в Чечне в течение всех 1990-х гг. проливалась не только в столкновениях «федералов» и «боевиков».

Свои «внутричеченские» разломы также объективно работали против сепаратистской идеи и сецессии как ее практического инструмента. В отличие от Абхазии или Нагорного Карабаха чеченские лидеры не смогли консолидировать народ вокруг идеи самостоятельного государства. Не удалось избежать (также в отличие от абхазского или карабахского казусов) и вооруженного внутреннего противоборства и внутричеченского «сепаратизма» (так был назван в начале 1990-х гг Надтеречный район). Отсюда и массовый отъезд чеченцев из Чечни, т.е. из собственного «национального очага» в Россию. Которая, кстати сказать, в течение 1990-х гг. не перестала восприниматься, как «своя» страна. Ичкерия в двух своих изданиях не предоставила своим непризнанным гражданам ни возможностей для карьерного роста, ни понятных «правил игры», ни внутриполитической стабильности. Таким образом, важнейшей предпосылкой того, что открытый сепаратизм в Чечне в ближайшее время не будет востребован, является неудача государственного строительства по-ичкерийски. Именно эта причина гораздо более важна, чем внешняя поддержка ичкерийского движения или, например, брутальная политика федерального центра.
Нынешняя элита Чечни, выросшая и возмужавшая в условиях поиска собственной идентичности после распада СССР (поиска, отягченного войнами и конфликтами), сделала выбор в пользу альтернативного открытой сецессии «нациестроительства». Этот выбор в краткосрочной перспективе гораздо более привлекателен, чем ичкерийский сепаратизм. В своих публикациях я определял этот проект, как «системный сепаратизм» (поскольку строительство нации- государства, по крайней мере, пока ведется под российским флагом). Однако это всего лишь одна сторона чеченской медали. Вторая сторона заключается в том, что модель кадыровского «системного сепаратизма» является уязвимой в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Во-первых, эта модель власти, которая сконцентрирована в одних руках. В отличие от «ичкерийских времен» власть в современной Чечне моноцентрична. А значит, она не позволяет существовать оппозиции в принципе. Тем более, глава Чечни — жесткий политик, не склонный к сентиментальности. Во-вторых, власть Рамзана Кадырова связана пуповиной с Кремлем.

От президента Чечни во многом зависит и стабильность нынешней «вертикали власти». Таким образом, потенциальные оппозиционеры не смогут найти «управу» на кремлевского любимца в Москве. В этой схеме, которая была предложена и реализована, прежде всего, федеральной властью, нет клапанов для выброса оппозиционной энергии. Более того, эту энергию невозможно отслеживать и цивилизованно контролировать. Подавлять — да, но не контролировать! До Москвы далеко, а победить Кадырова внутри Чечни с опорой «на собственные силы» не удастся (тем паче, что у президента Чечни есть свой ресурс популярности). Но даже если о победе речь не вести, а думать, например, о конкуренции, то и здесь шансов немного. А значит, рано или поздно моноцентричная власть замкнется и будет работать на воспроизводство самой себя. Таким образом, для «внутренних оппозиционеров», недовольных «кадыровизацией» потенциально не остается других путей, кроме, как идти в горы (для кого-то – возвращаться в места прежней дислокации). А ведь недовольными могут быть не только чиновники, провинившиеся перед шефом, но и обыватели, которые не смогут найти эффективной защиты от произвола уже «своих» силовиков. Более того, свое недовольство Кадыровым они будут неизбежно связывать с недовольством Россией в целом. Еще один «вызов» заключается в том, что на Востоке зачастую провал националистического сепаратистского проекта делает актуальным исламский радикализм. Не зря ведь так называемый «президент Ичкерии» Доку Умаров педалирует тему именно «исламской солидарности», а не независимой государственности. Однако в этом смысле Чечня становится одним из центров важным центров общекавказского «джихада».

Таким образом, Москве следует преодолеть эйфорию, которая сложилась в высших коридорах власти по поводу Чечни. «Кадыровизация» Чечни – это метод, с помощью которого можно решить тактические задачи по «замирению республики». Такие задачи, как инкорпорирование чеченцев в общероссийские структуры (не только и не столько власти, сколько «повседневности»), не решаются. Не решается и задача (которую когда-то в 1994 году Москва заявила, как приоритетную) установления правового порядка в республике. Неформальные и закулисные связи решают намного больше, чем формально-правовые. Закрытость республики, а также нежелание Москвы формировать в Чечне новую постконфликтую элиту откладывают возможность полноценной социальной реабилитации Чечни. В свою очередь без этой реабилитации любое недовольство в республике (как и любая оппозиция) будут иметь не самую цивилизованную форму. А значит, ситуация, как в июне 2008 года, будет периодически повторяться. Сегодня Беной-Ведено, завтра Назрань, а послезавтра Махачкала. Чтобы их количество не перешло в качество, Москва должна самым серьезным образом пересмотреть основы своей политики в Чечне. В 21-м веке невозможно строить региональную политику с опорой на имперские форматы (передача региона на откуп лояльным лидерам, предоставление региональных преференций и отсутствие общегосударственных правовых регуляторов).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *