«Другая» трагедия Анны Политковской

ПРАГА, 7 октября, Caucasus Times — Я хотел бы говорить не об убийстве Анны, об этом и без меня уже сказано и еще будет много горьких, умных и справедливых слов. Я, как человек, общавшийся с нею, хочу написать о другом: проблеме, которую она в течении длительного времени переживала как глубокую личную трагедию. Сейчас мы, имея на руках колоссальный корпус ее текстов, книги, можем подумать, что она писала так, как могла и хотела, выплескивая на бумагу весь свой гнев и негодование. Мы уверены, что газета, в которой она печаталась, была ее верным союзником и защитником, что только благодаря редактору Дмитрию Муратовой и солидарному мнению коллектива ей удалось так долго продержаться в неравной борьбе с теми политиками и военными, которых она прямо называла преступниками,- Путиным и Кадыровым. До известной степени так оно и есть. Действительно, с 99-го года «Новая газета» еженедельно отдавала свои страницы для самых яростных и обличительных ее репортажей, прикрывала ее, обеспечивала защитой, посылала за границу, чтобы защитить от покушения.

Но времена изменились. Круг проблем, связанных с массовыми убийствами, произволом властей в Чечне, нарушением прав человека, попал под тотальный запрет, наложенный властями. Однако, журналистов, продолжавших писать о преступлениях в Чечне, отвергла не только власть, они стали отверженными и для общества. Общественное мнение, поддержавшее силовую операцию в Чечне, считало их предателями и врагами государства, действующими во вред России.

Репутация Анны Политковской легла тяжелой тенью на газету и, если власти еще можно было противостоять, поскольку она имманентно чужая российскому гражданину, то настроения общества разъедали, как говорила Анна, атмосферу вокруг нее. Потому что в большинстве случаев общество и его настроения — это мы сами.

Примерно за два года до Аниной смерти, отношение к ее журналисткой деятельности стало меняться. Этот процесс развивался постпенно: некоторые коллеги стали,поначалу тихо, а с течением времени все агрессивней, обвинять ее в ангажированности, необъективности, немотивированной склонности к скандалам. Ане очень тяжело было ежедневно ощущать недоверие, почти враждебность в стенах родной редакции. Но это можно было бы пережить, если бы ее недоброжелатели не использовали против нее во внутриредакионной жизни убийственный аргумент. Круг читателей газеты, и без того не слишком многочисленный, сокращался именно из-за неприятия аниных статей, ее позиции по Чечне. Это было абсолютной правдой и руководство газеты и с какого-то момента стало менять условия работы Политковской.

Руководство газеты объявило, что считает нежелательными ее командировки в Чечню — каждая из них доставалась ей кровавыми слезами или обманом, из готовых статей вымарывались наиболее острые моменты. И это не было проблемой последних нескольких месяцев ее жизни, катастрофический для Ани перелом произошел задолго до ее гибели. В октябре 2004-го в Лондоне она жаловалась мне на враждебность коллег, главного редактора, цензуру и попытки всеми силами отвадить ее от Чечни.
А где-то за месяц-полтора до ее гибели главный редактор «Новой газеты» Дмитрий Муратов дал интервью главному редактору газеты «Чеченское общество» Тимуру Алиеву. Муратов заявил, что он принял окончательное решение о ребрендинге для Ани Политковской. Она отстраняется от чеченской темы, вместо которой ей будут предложены другие сюжеты. Мотивы главного редактора были понятны и по-своему логичны: как менеджер он обязан был заботиться о тиражах, тем более что власть лишила газету основного источника дохода — рекламы, которую бизнесмены перестали давать по прямому указанию из Кремля.

Для Анны работа давно стала жизнью, чужие беды — собственными, чеченская война — личными горем и заботой. Неминуемый ребрендинг был бы для нее не просто профессиональным провалом, нет, обрушилась бы вся ее вселенная. Я думаю, она пережила бы это как несчастье, катастрофу, временную смерть. Нет, конечно же, она преодолела бы и это, нашла силы продолжать свое дело с «Новой газетой» или без.

Я не хочу делать из Ани икону. Может быть ее радикализм был чрезмерным, а эмоциональность и обличительный пафос ее статей ставили «Новую газету»(одно из немногих демократических изданий в России) на грань гибели. Но она была одна, последняя, со всеми ее слабостями и достоинствами, кто детально описывал ужасы чеченской ситуации, кто вживался в конкретные судьбы, кто продолжал называть убийства убийствами, а преступников преступниками. Я скорблю о ней как о друге, и мне очень горько было потерять ее как журналиста.

Аня убита и Чечня Политковской, живая, переполненная горем, с человеческими лицами ушла безвозвратно. И она ушла бы в любом случае, по крайней мере, со страниц «Новой газеты». А другого российского издания, которое предоставило бы Политковской свои страницы, останься она жива, я просто не знаю.
Вывод прост — когда-то во время «оттепели» советская интеллигенция пропустила момент перелома и наступление реакции, поскольку считала, что с властью нужно договариваться во имя сохранения последних рубежей правды. По пути бескомпромиссные и радикальные были вытеснены умеренными. А потом и умеренные стали жертвой позднехрущевского и брежневского политического курсов. И я не знаю, нет у меня точного и окончательного ответа, что лучше — обороняться до последнего и сгинуть в неравной схватке или сдавать позиции по частям в надежде спасти хоть что-то. И все равно сгинуть в результате.

Андрей Бабицкий, специально для Caucasus Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *