Артур Цуциев об этнополитической и религиозной ситуации в Северной Осетии

Артур Аркадьевич Цуциев — эксперт по социологии конфликта и политической картографии Северного Кавказа. Окончил философский факультет Ростовского государственного университета в 1983 году. В 2000-2017 – научный сотрудник Владикавказского института управления.

Интервью с Артуром Цуциевым подготовлено для «Caucasus Times» Сергеем Маркедоновым, доцентом кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

 

Caucasus Times: Северная Осетия отличается от других субъектов СКФО с точки зрения религиозного состава населения. В ней большинство – христиане. Как бы Вы оценили состояние межрелигиозных отношений в Вашей республике? Что можете сказать о динамике в мусульманской общине? Насколько активны различные радикальные течения?

 

 А.Ц.: Привычная конфессиональная статистика для Северной Осетии и для осетин как этнического большинства (среди которых «примерно 80-85% христиане, и 15-20% мусульмане») немного упрощает картину. Главное в этом упрощении – осетинское население не делится на две конфессиональные общины.  Обе эти номинальные, условные «группы» в значительной мере остаются носителями общей осетинской традиционной культуры и, плюс к тому – все еще носителями культуры советской, то есть секулярной/ светской.  Здесь нужно сказать, что осетинская традиционная культура сама имеет достаточно сильную духовно-религиозную составляющую. Причем – с заметным ее выходом на монотеистическую траекторию, при сохранении синкретичных «конструкций-включений» в православие (в образе, например, Wastyrgi/ Wac-Gergi/ Св.Георгия) или же, напротив, при отрицании – и «русского» православия, и уж точно — «арабского» ислама, в качестве чужих, «инонациональных» вер.

 

Все постсоветские годы в Северной Осетии сохраняются эти противоречивые тенденции в сфере внутриэтнических/межконфессиональных отношений. Меняется конфессиональная структура самого осетинского населения: ранее советски-несущественные вероисповедные различия в малорелигиозной осетинской среде, объединенной своей национальной культурной традицией и лишь поверхностно, номинально разделяемой православием и исламом, в настоящее время претерпевают процесс разворачивания в некие важные идентификационные критерии. Номинальные категории былого советского времени обнаруживают в себе «реальные» общности: среди былых осетинских условно христиан возникла сильная православная община (которая даже не сводится только к пастве, окормляемой Владикавазской и Аланской епархией Русской православной церкви). Среди былых осетинских номинальных мусульман – сильная мусульманская община.

 

Иначе говоря, внутри номинальных категорий осетинских христиан и мусульман активно прорастают, оформляются жестко осознающие свое конфессиональное различие общины, группы, деятельность которых иногда начинает восприниматься со стороны более широкой общественности в республике с явной тревогой. Как признак не столько многоконфессиональности и богатства Северной Осетии, сколько симптом возможного «цивилизационного раскола» внутри самого осетинского общества. Это неизбежно выводит проблематику межконфессионального диалога в республике на уровень новых, более высоких требований к его участникам (требований,  связанных не только с политкорректностью, но с необходимостью налаживания заново такого типа отношений между конфессиями в Осетии, которые бы надежно помогали отразить угрозу якобы доктринальных,  ценностных конфликтов в республике).  

Очевидны особенности и различия в самом характере расширения влиятельности православия и ислама в современной Осетии. Эти различия никак не связаны, конечно, с некогда сословным фактором, стоящим у истоков мусульманско-христианского размежевания осетинского населения. Сегодня в этих различиях укоренения большую роль играет геополитика и  длинная тень межэтнических/ сепаратистских конфликтов в Северокавказском регионе.

Усиление влиятельности православия в республике воспринимается большинством населения в диапазоне от нейтрального отношения к позитивному. Православие представляется в качестве важной составляющей самой российской государственности и цивилизации.  Именно эта связь с государством играет решающую роль в преобладании политически позитивного его восприятия в осетинской среде. Исключение составляет более критическая позиция духовно-религиозного движения осетинских «традиционалистов» Wac-Din, c его стремлением к приданию осетинской вероисповедной традиции статуса самостоятельной полноценной конфессии. Принимая православие политически – как государственную религию своего большого отечества, они не принимают его духовно, видя в нем инструмент ассимиляции/ обрусения осетин.

Если православие воспринимается средним наблюдателем в республике как фактор укрепления российской государственности и усиления связи Осетии с Россией в целом, то расширение влиятельности ислама — как фактор усиления угроз, связанных с кризисом российской государственности и возможным ростом влияния на ситуацию в Осетии религиозных экстремистов извне. Осетинские мусульмане (или точнее – мусульмане в Осетии) стремятся преодолеть известное внутриосетинское предубеждение к себе, этот пристальный после Беслана взгляд. В последние годы в общине явно прослеживается взвешенная линия на активную интеграцию мусульман в общественную жизнь республики.

 

В целом, активностью Духовного управления мусульман Северной Осетии удается не допускать выталкивания общины в состояние «внутренних изгоев», ищущих и опирающихся на поддержку (и влияние) извне республики. Однако проблемой для конструктивного развития ислама в республике останутся, помимо отмеченной выше атмосферы внутреннего недоверия со стороны большинства, — объективно ограниченные возможности Духовного управления мусульман полностью исключить каналы инфильтрации в Осетию радикального доктринерства, принимающего на себя исламское конфессиональное облачение. В среднесрочной перспективе мусульмане в Осетии останутся между двух этих условных огней – между недоверием внутреннего осетинского большинства (не говоря об особом внимании спецслужб) и, с другой стороны, — радикалистской претензией извне к их государственной и этнической лояльности

 

Caucasus Times: В 1990-х годах осетино-ингушский конфликт был одним из наиболее опасных этнополитических вызовов на Северном Кавказе. Затем его острота значительно снизилась, а в 2009 году главы соседних республик достигли компромиссного решения относительно ключевых вопросов двусторонних отношений (статус Пригородного района, возможность возвращения ранее перемещенного населения). Как бы Вы оценили сегодняшнее положение дел? Можно ли говорить о том, что конфликт стал достоянием истории? В настоящее время о нем нечасто услышишь в СМИ. Или какие-то сложности, подводные камни еще имеются?

А.Ц.: Текущая общественно-политическая ситуация в «зоне событий 1992 года» остается в целом стабильной. В Пригородном районе Северной Осетии, как и в целом – в обеих республиках, сейчас практически не фиксируется противоправных явлений на этнической почве. Многолетние усилия федеральных и региональных властей, направленные на урегулирование конфликта и ликвидацию его последствий, позволили создать определенный запас прочности. Но на этом запасе прочности могут быть разыграны различные сценарии – от устойчивого продвижения к полноценному гражданскому (то есть «глубинному», а не только к политико-принуждающему) урегулированию и до нового сползания к насилию.

К условиям, обеспечивающим базовые возможности для первого сценария, относятся:

(а) силовая,  военно-полицейская компонента в нейтрализации угроз, связанных с экстремизмом – как насильственным, так и информационным; (б)   активные государственные усилия по ликвидации последствий событий 1992 года (восстановление разрушенных/ строительство новых социальной инфраструктуры и жилья, возвращение вынужденных переселенцев, а также ряд других важных мер; (в) удаление генерирующих конфликт политико-правовых вопросов из публичной повестки, точнее – их «снятие» как актуальной проблемы: возвращение к проблеме условными сторонами  конфликта – в их нынешних политико-гражданских кондициях – пока вряд ли позитивно отразится на  динамике его полновесного урегулирования.

В рамках мероприятий по ликвидации последствий конфликта важную роль сыграли федеральные структуры, начиная с Временной администрации в зоне конфликта и до ее организационных преемников, а также массированные финансовые вливания в процесс восстановления/ строительство жилья для вынужденных переселенцев. Напомню, что в результате конфликта более 35 тыс. ингушей в Северной Осетии потеряли свое жилье, вынуждены были покинуть места постоянного проживания. Еще в 1998 году было принято постановление Правительства РФ № 274 «Об оказании государственной поддержки гражданам Российской Федерации, лишившимся жилья в результате осетино-ингушского конфликта в октябре-ноябре 1992 г.».

Оценочно более 25 тысяч человек, которые вернулись на территорию Северной Осетии и более 8 тысяч, обустроившихся вне республики, получили по этому постановлению средства господдержки для своего жилищного обустройства. 

Позитивную роль в динамике урегулирования играют в целом региональные власти обеих республик. Но нужно думать сейчас не только о персональном здравомыслии лидеров, сопровождаемых сильной федеральной властью, но и о том, как отразится на динамике конфликта неизбежный в будущем процесс трансформации региональных политических режимов. Как будут воспроизводиться конфликтные сценарии в условиях неизбежного возвращения публичной политики? Как изменится ситуация,  когда процедуры обновления власти всех уровней будут приобретать реальную зависимость от политико-гражданских кондиций своих обществ, и от того, какие речи вновь широко зазвучат помимо официальных выступлений, и какие автономные от «вертикали власти» действия начнут предприниматься?

Несмотря на восстановление массива нормальных человеческих связей, осетино-ингушские отношения остаются уязвимыми для дестабилизации — как на локальном, так и коммунальном/ «национальном» уровне. Условное гражданское общество в обеих республиках остается слабым на автономные наднациональные/ про-гражданские проекты и быстрым — лишь на консолидацию вокруг этнических угроз. Отсюда и высокая степень зависимости обеих «сторон» от различного рода провокаций. Будь таковые исходящими от каких-нибудь маргинальных блоггеров, от «авторитетных» параисториков или от убеленных сединами персонажей из ведущих общественно-политические объединений.

В целом, текущая общественно-политическая стабильность в осетино-ингушском соседстве все еще не опирается на массово разделяемые обеими «сторонами» идеи многоэтничного гражданского общества и ответственную практику такого строительства. Основа текущего урегулирования — режим фактической деполитизации общественной жизни, вытеснения из политики в обеих республиках автономных общественно-политических сил, пока не способных сформулировать общезначимые перспективы даже внутри нынешнего официального политического горизонта. Я здесь не берусь затрагивать перспективу изменений самого этого горизонта.

 

Caucasus Times: Еще в момент распада СССР Северная Осетия была вовлечена в процессы в Южной Осетии и в грузино-югоосетинский конфликт. В 1992-2008 годах североосетинские представители были полноценными участниками Смешанной контрольной комиссии (CКК), осуществлявшей контроль над прекращением огня, а также обеспечение режима безопасности в зоне соприкосновения. Как изменилась роль Владикавказа после признания Москвой югоосетинской независимости? В какой мере сегодня Северная Осетия является игроком в Цхинвали/Цхинвале?

 

       А.Ц.: После 2008 года роль республиканских властей Северной Осетии в югоосетинских делах претерпела, конечно, определенные трансформации. Во-первых, сам статус Республики Южная Осетия как признанного Россией государства предполагает, что отношения Москва – Цхинвал формально строятся во многом на межгосударственной основе, не привязанной напрямую к содержанию интеграционных усилий, предпринимаемых Северной Осетией как субъектом Российской Федерации.

Кроме того, веская военно-политическая компонента в российско-югоосетинских отношениях, встраивание собственной системы безопасности РЮО в общероссийскую структуру обеспечения безопасности по южному периметру российских границ на Кавказе (включая обеспечение охраны границы РЮО с Грузией), — эта компонента так же создает эффект видимого снижения политической роли Владикавказа в югоосетинских делах.  Гарантии безопасности для РЮО (а стремление быть/способствовать/ добиться этих гарантий для Южной Осетии – долгое время было главной заботой в Северной Осетии) – эти гарантии теперь в надежных руках российского государства. И такой военно-политический сдвиг обусловливает то, что ниша вовлечения «северян» на Юге объективно меняется. 

Эффект видимого ослабления роли Владикавказа в югоосетинских делах скрывает под собой привычность реальной интеграции обеих частей Осетии: все сколько-нибудь значимые общественные события на Севере или Юге проходят в режиме общего национального пространства. Именно в этой человеческой интеграции – главная ниша «северного вовлечения на Юге» и, наоборот, – южан на Севере Осетии. Существенно, что эта общность пространства пока недостаточно насыщена программными, долгосрочными действиями властей обеих республик. В настоящее время дефицит скоординированных программных действий в области развития экономики  и культуры начинает осознаваться – как исполнительной властью, так и парламентариями по обе стороны Рукского тоннеля. Я думаю, что в 2018 году следует ожидать подвижек в развитии нормативно-правовой базы двусторонних отношений между Северной и Южной Осетией.

 

.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *