Абхазия сдала тест на состоятельность

ВАШИНГТОН, 3 сентября, Caucasus Times — 26 августа 2011 года стало известно имя нового, третьего по счету президента Абхазии. В первом туре с 54, 86% голосов победу одержал Александр Анкваб. Напомним, что во время легислатуры Сергея Багапша он занимал сначала пост премьер-министра, а затем (после выборов 2009 года) вице-президента. Однако внеочередная выборная кампания в Абхазии поднимает куда более масштабные вопросы, чем победа или поражение того или иного кандидата.

Кстати сказать, успех Анкваба сам по себе еще мало что, значит, и для него лично, и для всей республики. Совокупный потенциал избирателей, голосовавших против него составляет почти 40%, а основным конкурентом Анкваба в выборном марафоне был не Рауль Хаджимба, уже ставший профессиональным оппозиционером, а Сергей Шамба, который, как и победитель нынешних выборов входил в команду Багапша. Сначала, как глава МИД республики, а затем, как премьер-министр. Следовательно, выстраивание новых отношений между двумя упомянутыми выше персонажами становится крайне важным для республики в послевыборый период.

Но повторимся еще раз. Внеочередные выборы в Абхазии обозначили проблемы, выходящие далеко за рамки одной частично признанной республики. Символично, что досрочная президентская кампания в Абхазии состоялась в год двадцатительнего юбилея распада Советского Союза. Это событие привело не только к образованию 15 независимых государств, каждое из которых за прошедший период сумело пройти сложный путь политического строительства и международной легитимации. Одним из важнейших последствий распада Советского Союза стало появление образований, которые также заявили о своем суверенитете, и даже смогли отстоять его в ходе вооруженных противоборств, но при этом не получили международного признания. Или были признанны ограниченным количеством государств-членов ООН. В этом списке Абхазия, конечно же, занимает особое место. Не в последнюю очередь благодаря интересной внутриполитической динамике. К сожалению, этот сюжет традиционно находится в стороне исследовательского и политического интереса, который фокусируется на грузино-абхазском конфликте и дискуссиях по поводу статуса Абхазии. Сам же республика практически никак не изучается с точки зрения демократизации, ее особенностей и проблемных мест.
Между тем, среди всех других де-факто государств на территории СНГ, именно Абхазия показывает на этом направлении наибольшее продвижение. Хотя важные нюансы здесь и присутствуют, о чем мы также скажем. Южная Осетия и Нагорный Карабах знали серьезные откаты по части демократизации. Так в середине 1990-х-начале 2000-х годов в Южной Осетии внутриполитический процесс был намного интереснее, чем в Абхазии, где власть была фактически сосредоточена в руках ее первого президента и его окружения. Тут можно вспомнить и серьезные баталии по поводу конституционных поправок в канун конституционного референдума (8 апреля 2001 года), и президентскую кампанию того же года, в ходе которой действующий президент Людвиг Чибиров проиграл, не пройдя даже во второй тур. Можно вспомнить его полемику с Компартией по поводу роли парламента в государственном строительстве. Однако эскалация нового конфликта с Грузией, начиная с мая 2004 года, обесцветила яркую политическую палитру. Южная Осетия в течение четырех лет была поставлена в условия простого физического выживания, а потому превратилась в республику одного человека, Эдуарда Кокойты. И надвигающиеся президентские выборы (намечены на ноябрь нынешнего года) ставят вопрос о том, как добиться смены власти цивилизованным путем. Это не так просто сделать, учитывая концентрацию властных полномочий в руках югоосетинского президента и его окружения. Что касается НКР, то этот проект вообще стартовал, как парламентская республика, для которой идеология «освобождения от советского коммунизма» играла немаловажную роль. Однако военные действия с Азербайджаном в 1992-1994 гг. востребовали совсем иные модели власти и управления.Здесь был создан ГКО (Государственный комитет обороны), который подобно своему «тезке» советского времени сконцетрировал всю власть и экономические ресурсы ради мобилизации. Да, после 1994 года эта мобилизационная модель была серьезно изменена. НКР приняла Конституцию, там были проведены выборы в парламент, прошла двухкратная смена президента посредством выборов и даже конкуретные муниципальные выборы. Однако нельзя не заметить, что в последние годы приоритеты стабильности взяли там верх над приоритетами демократизации. И парламентская кампания 2010 года фактически была конкуренцией разных групп «партий власти» за доминирование в высшем представительном органе.

Абхазия в своем движении шла иным путем. Сначала, после того, как победа над войсками Госсовета Грузии была одержана, политической конкуренцией здесь и не пахло. По справедливому замечанию известного японского политолога Кимитаки Мацузато, «после семилетнего горячего политического сезона 1988-1994 годов народ Абхазии устал от политики. Усталость совпала с периодом блокады, которая заставила людей думать лишь о своем выживании…Народ буквально делегировал политику Ардзинбе». И на место соратников и единомышленников неизбежно пришли «серые кардиналы» и «кукловоды». Этот процесс спровоцировал появление абхазской оппозиции из числа вчерашних сподвижников Владислава Ардзинба. Его оппонентами стали члены «первого парламента» (того самого, который создавал фундамент абхазской де-факто государственности), а также министры, создававшие первое постсоветское правительство. И серьезнейший вклад в превращении оппозиции в работающий институт внес именно Александр Анкваб, который в 1994-2004 гг. был вынужден оркестрировать этим недовольством из Москвы.

История президентских выборов в Абхазии — это динамика развития от несвободы к большей свободе. В 1994 году президента выбирает Верховный Совет. В 1999 году он избирается уже на всенародных выборах, но без альтернативы. В 2004-2005 гг. (выборы растянулись на несколько месяцев) выборы уже становятся конкуренцией. Не только отдельных личностей, но и разных видений перспектив республики. Усложнялась внутриполитическая повестка дня. Теперь ненавидеть Грузию уже было мало, нужно было думать об улучшении ситуации внутри Абхазии, давать содержательные рецепты ее оздоровления. Именно тогда был создан первый прецедент передачи власти от одного первого лица другому. В 2011 году он был повторен второй раз. Для сравнения, в Грузии, к которой Абхазия «приписана», высшая власть еще ни разу не передавалась через выборы и конституционным путем. Таким образом, прощедшая в августе кампания позволяет нам понять, что мы имеем дело с определенной традицией, которая складывалась не один год. Отсюда- всего один шаг для понимания того, что Абхазия была потеряна для Грузии не в августе 2008 года, а гораздо раньше. И еще до августа 2008 года она существовала вне политического, гражданского, правового и культурного поля (не говоря уже о полицейском,налоговом) Грузии.

Впрочем, в эту «бочку с медом» следует добавить несколько увесистых ложек дегтя. Конституция Абхазии (статья 49) не позволяет никому, кроме представителей «титульного этноса» занимать пост президента. Защитники этого пункта скажут вам о том, что это- необходимая «цена вопроса» для недопущения грузинского реванша. А как быть с армянами, чья численность практически равна сегодня численности абхазов? Как быть с русской общиной? По 3 представителя в парламенте — это, конечно, неплохо. Но достаточно ли? И насколько будет устойчива Абхазия с таким вот этнократическим креном? Между тем, и среди русских, и среди армян есть защитники абхазской независимости в 1992-1993 гг. Можно вспомнить армянский батальон имени Баграмяна или кипучую деятельность историка Юрия Воронова по продвижению абхазской государственности. До сих пор не решен вопрос со статусом населения Гальского района, а любые попытки ввести в рамки имущественные споры наталкиваются на доходящую до гротесковых форм грузинофобию. Хотя нередко к «грузинскому вопросу» имущественные проблемы не имеют никакого отношения. Таким образом, абхазская демократия может быть оценена, как этно-демократия, при которой пресловутый «пятый пункт» играет зачастую определяющую роль.

Но как бы мы ни пытались определить абхазскую модель в постсоветский период, мы можем увидеть, что у ней есть свои собственные, не сводимые только к российской помощи ресурсы, а также свой фундамент. Абхазия не скатилась к федерации полевых командиров, как масхадовская Чечня. Она избежала дезорганизации и хаоса при передачи высшей власти. Да, есть проблемы с коррупцией и криминалом. Но разве это отличает только Абхазию и непризнанные государства вообще? Наверное, Абхазию можно не замечать (как это делает большинство мирового сообщества). Но пойдет ли на пользу такой политико-правовой бойкот? Что-что, а кризисы республика научилась преодолевать. Вспомним хотя бы блокаду со стороны не только Грузии, но и России, и всего Совета глав государств СНГ. Его смогли преодолеть даже путем натурализации экономики и примитивизации социальной жизни. Таким образом, главный итог внеочередных выборов 2011 года — это сдача теста на состоятельность. Со всеми оговорками и поправками на российскую поддержку, этнократические нормы. Понятное дело, таких тестов Абхазия будет сдавать еще немало. Но продолжать делать вид, что это образование — просто аномалия, головная боль для великих мира сего вряд ли целесообразно. Никто не говорит о признании в сжатые сроки. По разным причинам на это, наверное, мало кто пойдет. Но вот более качественное изучение и понимание процессов, происходящих внутри Абхазии, было бы полезно. И практикам, и ученым, судящим об Абхазии зачастую только по комментариям официальных представителей Тбилиси.

Автор — Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *